Настенные часа тикали под хмурые вдохи раздражённого Григория, ходящего туда-сюда перед столом. Виктория стояла у окна, выглядывая на улицу. Дети, которых было хорошо видно сквозь пыльное стекло, резвились на широкой вытоптанной дороге, играя с палками и старыми верёвками.
– Расскажите мне, как так получилось, что вас охотники с добычей спутали? – вдруг задал вопрос Григорий.
– Вы же сами всё знаете. Я вошла в мёртвый дом, у вас тут это за нарушение закона считается, верно?
– Не закона, Виктория, а устоя.
Григорий сел за стол и взял в руки бумажный свёрток, обвязанный красной нитью.
– Я ставлю подпись, и этот дом теперь не считается мёртвым. Можете там жить.
Ловкие пальцы отточенным и быстрым движением начертили пером вихревой узор и бумага снова свернулась. Вместо красной нити на этот раз она была обвязана зелёной.
– Я не собираюсь тут жить. Как только смогу проститься с Марией… сражу же уеду отсюда, – твёрдо решила Виктория.
В ответ на эти слова Григорий усмехнулся, будто бы слышав глупую шутку.
– Помнится, у нашей Марии Мирной день рождения через день... мог быть. Вот тогда-то и проститесь. Вас без проблем впустят.
– Через день? Что-же мне делать с этим народом, который во мне ведьму видит? – возмутилась писательница, - как, скажите, дожить мне до этого момента?
– Ну, справедливости ради скажу, что вы действительно на ведьму похожи, – прищурился Григорий, разглядывая гостью своего поселения, – цвету вашей кожи только луна позавидует. Это я… про одежду молчу. И про сумку.
Виктория закрыла глаза рукой, думая о случившимся. Всё это время она считала себя сильной девушкой, не всего день пребывания в Макоши изменил её мнение о себе в обратную сторону.
– Вы идите-ка в дом Марии. Он теперь ваш, – предложил старик, поглаживая плоскую, словно топор, бороду, – отдохните. Вечером за забором праздник состоится. Вам бы лучше прийти, чтобы имя своё доброе показать.
– Что за праздник?
– Вы всё увидите сами Виктория. Идите.
Борсетка, лежащая на стуле, мигом оказалась в тонкой руке девушки, и та вышла из дома Григория, подмечая их с братом разность. Его дом совсем не отличался внешне от других халуп, имея разве что большие размеры и прочный фундамент. Брат же его жил в самом сердце хутора в здании, больше похожим на храм, нежели обычный дом.
На улице почти никого не было. Все словно готовились к тому празднику, который должен был сегодня состоятся.
До своего дома девушке удались добраться без проблем. Лишь редкие прохожие и шумные группы детей обходили её стороной, подолгу наблюдая за фигурой в плаще и с кожаной борсеткой в руках.
Дверь нехотя открылась и скрип быстрым шагом пробежался по дому. Он уже не был таким дружелюбным и приветливым, каким казался Виктории утром.
Свет заходящего за горизонт солнца почти не попадал внутрь через маленькие старые окошки, которые даже не открывались. Всё было пропитано мёртвым воздухом и унынием.
На тумбочках и столах остались свечки, которые сразу-же пришлось зажечь. Виктория села за кухонный стол так, чтобы прям перед ней было окно, и которого открывался вид на порог дома, и достала из барседки ручку с банкнотом.
Это адово место напрочь растеряло ту красоту и волшебство, что предстали передо мной ещё в детстве. Время действительно разрушает.
Ты не можешь себе представить как я скучаю по бабушке. Эти люди пустят нас к ней только через день. Но как мне прожить завтрашние сутки? Как выбраться от сюда?
У меня такое чувство, будто я попала в ужасную ловушку. Я хочу выяснить, кто отправил мне это ужасное письмо. Признаюсь, я даже не читала его. Потому, что побоялась прочесть в нём что-то ужасное. Я хотела сама встретиться с ней. И только при ней коснусь глазами текста.
А потом мы с тобой уед…
Письменные размышления прервал скрип полов за спиной. Виктория застыла, подняв голову и уставившись в окно. Солнце почти коснулось острых крыш домов.
Скрип за спиной продолжал доноситься. Будто маленькие ножки старались пройти мимо, не издавая звука.
Девушка резко обернулась, не увидев ничего кроме стены и картины озера, вокруг которого собрались молодые берёзки.
Неприязнь к дому росла с каждой минутой. Невольно вспомнились слова Григория о проведении праздника за городским забором. В тот момент Виктории показалось, что лучше она проведёт время там, чем в этом унылом месте.
Борсетку было решено оставить дома. Девушке казалось, что так будет намного лучше и безопаснее. Единственное, что она взяла с собой – лезвие под рукавом для самозащиты.
В голове сразу всплыло воспоминание нападения охотников, когда лезвие не удалось применить. Впредь надо быть наготове.
На улице дул приятный вечерний ветерок, который разносил запах дыма по городу. Со стороны полей стоял ровный серый столб этого самого дыма.
От его вида девушка сразу смутилась. «Уж не для меня ли вы всё это устроили?» - подумала она, вспоминая, как охотники хотели сжечь её.
Остатки людей окончательно пропали с улиц. Большая часть уже была за забором. Об этом говорили смех и громкие разговоры, доносящиеся оттуда. Остальные же предпочли отсидеться дома, зажечь свечи и готовиться ко сну.
Забор уже был перед Викторией. Она пошла вдоль него, пока не набрела на большие открытые ворота, возле которых стоял один мужчина в восьмиклинке.
– Почему вы не со всеми на празднике? – поинтересовалась Виктория, разглядывая узорчатую рамку ворот.
– А кто-ж село охранять будет? Наше дело не хитрое – беречь Макошь от пакости всякой, да животину впускать. Вона скоро пастухи вернутся.
Мужчина, поправив кепку, придержал калитку для Виктории и за ней-же её захлопнул.
Впереди было хорошо видно столпотворение шумных людей и большие столы, расставленные вокруг большого костра, в который регулярно из привезённых тележек подкидывали дрова.
Среди толп на глаза сразу попался Михаил, сидевший за одним из столов. Виктория сразу-же направилась к нему, но тут на её дороге встала добрая на вид бабка в зелёном платке и с палкой в руках.
– Викуля, родненькая, слава Матери ты пришла! – обрадовалась она, хромая идя на встречу писательнице.
– Простите, вы меня с кем-то спутали.
– Да ты чего, Викуля, я ж твоей бабушке подругой была. Баба Настя я, ну?
Горбатая старушка подошла поближе, радушно улыбаясь и теряя слёзы счастья.
– Горе же какое, горе! – кряхтела она.
Виктория отшагнула назад, не разделяя радости незнакомки. Та остановилась, замедлив движение и воткнув кривую палку в землю.
– Ты меня не помнишь же, махонькая была. Серьёзная всегда такая, как сейчас тебя помню. Я соседка твоей бабушки была, и подруга верная.
– Выходит, теперь вы - моя соседка. Впрочем, ненадолго… - брезгливо ответила Виктория, поймав на себе взгляд Михаила, заметившего её и уже встающего из-за стола.
– Баба Настя, вы-б полегче так с приезжей, – сказал врач, помогая старушке стоять на ногах, – ей, вона, и так хватило на сегодня впечатлений.
– Ой, ну пойдёмте праздник справлять.
Старушка, не без помощи Михаила, пошла обратно к костру и столам. Виктория побрела за ними, подойдя поближе к врачу.
– Что-же сегодня за праздник? – поинтересовалась она.
– В этот день, зим этак двести назад, а то и больше, Макошь была построена, – ответил врач, усаживая старушку на скамейку за стол, – отдыхайте Баба Настя, отдыхайте.
Люди вокруг продолжали веселиться: танцевали у костра, приносили еду. Кони стояли рядом, смотря на человеческое веселье со стороны и будто бы что-то обсуждая. Никто не замечал Викторию и оттого на душе у неё было легче.
– Выходит, я прям на праздник приехала? Что-ж, всё складывается удачно, – облегчённо выдохнула девушка, – послезавтра прощусь с бабушкой и в тот же день уеду. Мне тут не место.
– Не торопилась бы ты уезжать, – попытался остановить её Михаил, – по первому дню о месте не судят. Я слышал о том, что с тобой случилось. Не сердись ты на этих охотников, они не со зла, а от страха.
– Есть места, где и часа хватит… чтобы выводы сделать.
Костёр разгорался всё сильнее и сильнее. Мужики не успевали закидывать в него новые брёвна, а кони привозить новые тележки. Разные блюда, преимущественно выпечка и мясо дичи, заполнили разум насыщенными ароматами.
Виктория огляделась на толпу пляшущих деревенщин, радующихся разгорающемуся пламени праздника. Позади всего этого, среди высокой, не примятой танцами и ходьбой траве играла светловолосая девочка в чистом синем платьице. Что-то родное было в этом маленьком существе. Оно манило писательницу выйти из толпы и подойти поближе.
– Мальчики глупые ушли на болота ночью. Нельзя ночью на болота ходить! – писклявым, но нежным детским голоском сказала малютка, даже не обернувшись в сторону приближающейся писательницы.
– Отчего же ты их не отговорила? – улыбнулась та, сев рядом с ребёнком.
– Я им сказала, чтоб не ходили! А они испугались… сказали, что страшная я, и убежали.
Виктория заглянула в увлечённое лицо беловолосой маленькой красавицы. Девочка играла с куклой, которую по первой можно было не заметить в высокой траве.
– Ты не страшная, а очень даже красивая, – подбодрила её писательница, наблюдая, как маленькие пальчики обвязывают вокруг конечностей игрушки травинки, - меня тоже в детстве боялись.
Приглядевшись, она заметила, что игрушка представляет из себя плюшевого волчонка, слегка испачканного в пыли.
– Папа тоже так говорит, – ответила девочка.
– А где твой папа? Вместе со всеми?
– Нет, папа там, –розовый пальчик указал в противоположное от Макоши и шумного праздника направлении куда-то вглубь полей и леса.
Девушку напрягло это. Дети не должны быть далеко от своих родителей. Почему это маленькое создание тут совсем одно?
– Идём со мной. Я угощу тебя сладким, – предложила Виктория, слегка погладив малютку по спинке. Та, на удивление, была холодной.
– Нет. Там огонь! Я боюсь огня. Папа не разрешает близко к нему подходить.
– Вот и правильно. Мы и не пойдём. Знаешь… я, наверное, теперь тоже его боюсь, – Виктория глянула в сторону шумной толпы, собравшейся вокруг костра. Запах его дыма расходился на большие расстояния.
Вдруг девочка встала и посмотрела прямо в уставшие глаза Виктория.
– Мальчикам нужна помощь. Вы найдёте мальчиков?
– Д-да малышка, найдём, найдём, – слегка нервно ответила девушка, наблюдая за звёздочками в глазах ребёнка.
– Это важно!
После этих слов девочка взяла с пола плющевого волка, одна из ножек которого была обвязанная травой, и собралась уходить в ту же сторону, где, по её словам, был её отец.
– Малышка, погоди, – остановила её Виктория, взяв за плечико.
Та обернулась, слегка глупо посмотрев на писательницу снизу-вверх.
– Как тебя зовут? – спросила писательница, – я сказки пишу. Напишу и про тебя, хочешь?
– Хочу! – загорелась желанием девочка, – меня Ося зовут, Ося!
– Ося? – удивилась Виктория, – и какую сказку ты хочешь, Ося?
– Я хочу, чтобы наша семья снова была вместе. Хотя-бы в сказке, – попросила девочка горящими, но наполнившимися грустью глазами.
– Хорошо, я обязательно напишу и найду тебя. Где вы с папой живёте?
– На Глининках! Раньше мы жили в Макоши, но потом перешли в Глининки. Это совсем недалеко.
– Глининки? Никогда не слышала, – улыбнулась Виктория, – что-ж, тогда беги к папе. Он уже заждался
Ося кивнула и побежала, расталкивая траву руками. Вскоре её совсем перестало быть видно среди деревьев и кустов. Только шевеление травы и листьев выдавали её перемещение.
Виктория ещё чуть-чуть постояла, пока к ней вновь не подошёл Михаил.
– Ты чего тут одна? Не боись, пока дядька Миша рядом - тебя не тронут, – улыбнулся он.
– Я не боюсь. Тут девочка была странная.
– Пойдём. Там Григорий пришёл, тебя ищет.
– А Георгий?
– А Георгий из своей библиотеки не выходит почти.
Девушка и врач пошли обратно к костру, но вдруг их заметил знакомый горбатый охотник.
– Вон она ведьма, чтоб её! - прохрипел он, скривившись в мерзкой улыбке.
Почти вся толпа разом обратила внимание на Викторию, и Михаил встал перед ней, нахмурив брови и закатав рукава.
– А ну не троньте её!
Слова врача всегда имели вес в умах жителей Макоши. Для многих он был учителем, а для кого-то даже вторым отцом.
– Михалыч, правда, что она внучка Марии покойной? – выкрикнул кто-то из толпы.
– Правда! – решительно и громко ответил мужчина в ответ, – а потому и относится к ней, как и к Марии!
Внезапно вперёд вышел сам Григорий и несколько его людей, окруживших от отделивших Викторию и Михаила от наступающей толпы.
– Так, а ну прекратили балаган! – выкрикнул он, – слушайте меня внимательно!
Народ стал шуметь, но спустя несколько громких выкриков Управителя, наконец, затих.
– Не хотите по-хорошему с ней, будем по-плохому!
Только сейчас писательница заметила, что у каждого их охранников в руках было оружие, а сам Григорий держал коричневую восьмиклинку и тот самый свёрток, что она передала ему от брата.
– Отныне Виктория Мирная может жить в доме Марии Мирной, благодаря нашему с Георгием Писцом решению! Он больше не считается мёртвым! Отец Дан уже провёл очистку комнат. Это первое!
Виктория услышала, как Михаил, продолжающий стоять впереди неё, выдохнул и слегка расслабился.
– И второе! Виктория… - Григорий обернулся к девушке лицом и протянул ей ту самую коричневую кепку восьмиклинку, суровым взглядом заставив ту взять её в руки, – с этого дня вы являетесь новым Порядком и будите служить лично мне в качестве секретаря. Надеюсь... объяснять, что это значит, не надо.
От прозвучавших слов все дружно ахнули. В толпе снова начал гулять шум, поднимая всё большую тревогу. Один из людей Григория взял Викторию за руку и все они вместе вышли из толпы, войдя в заранее открытые ворота.
Вскоре врача отправили домой, а Виктория в компании старых знакомых второй раз посетила дом Григория.
– Что это всё значит? Зачем вы сделали меня этим… Порядком? – возмутилась она, теряясь в догадках.
– То и значит, – серьёзно ответил Управитель, – они б тебе жизни спокойной не дали и на этом-же костре сожгли. А теперь ты Порядок, и попытка причинить тебе вред… является прямым оскорблением в мою сторону и сторону других Порядков. Тебе бы вместо постоянных возмущений стоило спасибо сказать за помощь такую!
Писательница нахмурила брови, осматривая подаренную кепку. Только сейчас она заметила, что все они выполнены из меха какого-то животного. Этот мех был похож на медвежий.
– Что-ж, спасибо за непрошенный подарок. А что значит «будет моим секретарём»? – снова поинтересовалась она.
– Ты с Большой Земли потому что родом. Поумнее и пообразованнее многих тут будешь. Нам нужны такие умы.
– Что-ж, тогда вот вам моя первая найденная информация, – девушка села за стол прям напротив Григория и показала ему белый волосок, который красиво переливался на свету свечей, – некая девочка сказала, что трое мальчишек вечером ушли на болото, и, судя по всему, до сих-пор не вернулись.
Григорий задумался, взяв волосок в руки.
– На болото ушли, говоришь? Чёрт, куда их родители смотрят?.. Ладно, разберёмся. Иди пока, отдыхай.
Писательница молча встала и вышла на улицу. Многие люди уже возвращались к своим домам, но веселье за забором всё ещё продолжалось.
Она надела восьмиклинку на голову, на всякий случай проверив наличие лезвия в рукаве, и пошла к своему дому.
Уже у порога что-то остановило её от открывания двери и, недолго думая, девушку пошла к Михаилу, еле волоча ноги от усталости.
Врач принял её с радушием, будто бы заранее поджидая у порога.
– Это ты что-ж получается… Порядок в Макоши теперь? – засмеялся он, наливая пахучий чай в деревянную кружку.
– Получается так… Но я всё равно уеду. Ни Григорий, ни Вы меня не остановите, – устало пробормотала писательница, делая глоток.
На удивление травяной чай уже не казался ей таким отвратительно горьким. Глотки всё ещё давались с трудом, но прежнего омерзения почти не было.
– Я и пытаться остановить тебя не буду, – ответил Михаил, посмотрев на одну из дверей, – раз у меня ночуешь, тогда спать в детской будешь. Кровать там нормальная, места в комнате достаточно.
Виктория обратила внимание на ту же дверь, и сонливость сразу-же подкосила её разум.
Вскоре врач проводил писательницу в маленькую, но уютную комнатку. Сразу сложилось впечатление, что эта комната посещается реже других. Травами почти не пахло, а на всей мебели уже нарос толстый слой пыли.
Девушка завалилась в кровать, закрыв глаза, невольно прислушиваясь к тяжёлым шагам врача за станами. Вскоре затих и он, и, впервые за много времени, Виктория осталась в тишине и спокойствие.
Сон не заставил себя долго ждать, унеся мысли в бездонную пустоту и мрак, не показав за всю ночь ни одного сновидения. Даже ночной звон колокола каждый час не мог с ним справиться.
***
Утро началось с звонкого пения петуха, которое сильным рывком вырвало Викторию из приятной кровати. Та жалобно заскрипела, ещё не привыкнув к девушке.
В доме никого не было. Михаил снова ушёл за забор, о чём говорила пропажа серпа и кожаной сумки.
От травяного чая было решено отказаться и писательница, не собираясь дожидаться хозяина дома, вышла на улицу и побрела за своей барседкой.
Стоило ей увидеть свой новый дом, как приятное утреннее настроение сразу же исчезло, ни оставив за собой ни следа.
Возле двери стоял старый Порядок, не переставая стучать и заглядывать в окна.
– Не пытайся, не откроют, – подшутила писательница, скрестив руки на груди, – чего вам опять надо?
– Вот вы где! – выдохнул старик, поправив восьмиклинку, – Григорий попросил сопроводить вас в дом Жолудевых.
– Это ещё зачем? – скривилась девушка, предвкушая очередной долгий разговор с вечно сердитым стариком.
– Вчера три ребёнка пропало. А сегодня утром только один вернулся!
Эти слова врезались в лоб писательницы, словно камень. Она тут-же вспомнила весь вчерашний вечер и просьбу Оси найти пропавших мальчиков.
– Ну так ведите скорее!
Дом Жолудевых был на другом конце хутора. Возле него, на скамейке, громко плакала женщина, которую подбадривал один из Порядков. Увиденное сразу натолкнуло Викторию на неутешительные выводы и догадки.
Внутри дома был Георгий и человек, одетый в белое одеяние, отдалённо похожее на одеяние священника.
– Григорий Управитель, привёл! – сказал старый Порядок, зайдя вместе с писательницей внутрь.
– Нашли одного, как я вижу… - сказала та.
Григорий обернулся, как всегда имея хмурое лицо.
– Сам нашёлся. Пришёл под утро грязный весь… Отец Дан и Михаил осматривают его.
Виктория заглянула в комнату. Посередине стоял маленький стульчик, а на нём сидел слегка сухой парень лет девяти, весь в слезах и царапинах. Михаил обрабатывал ему раны, в то время как Отец Дан пытался вымолвить хоть одно словечко у бедного ребёнка.
– Егорушка, где вы были? Где твои друзья? –максимально спокойным голосом расспрашивал он паренька.
Тот сидел, издавая только слезливые всхлипы. Мальчик пытался что-то сказать, но слова отказывались выходить из его рта.
– Отстаньте от него. Он сейчас ничего не скажет, – вошла в комнату Виктория, достав платок и вытерев слёзы парня.
Его глаза были будто бы стеклянные, а весь он дрожал так, что зуб на зуб не попадал.
– Всё понятно… Григорий, можно вас на минуту? – девушка встала и вышла из комнаты, показав Михаилу взглядом, что всё плохо.
Григорий кивнул, и они вдвоём вышли на улицу. Там их ждала мать ребёнка, которая продолжала дрожать от страха, и, судя по всему, отец, носивший кепку восьмиклинку, как и прочие Порядки.
– Что с ним?! Он… он… он с самого утра так!.. Не говорит… - рыдала мать.
– Мне жаль, но он ничего и не скажет… больше, – опустив глаза ответила Виктория, – Григорий, я видела уже подобный случай. Одна моя знакомая пережала похожий опыт. Её… похитили и держали в сторожке на окраине дома несколько дней. А когда нашли, она и слова сказать не смогла. И до сих пор не может.
Григорий погладил бороду, гневными глазами обводя крыши домов.
– Хочешь сказать, он немым остался? А где тогда остальные двое? Тоже через два дня вернутся такими-же?
Виктория затихла, думая, что делать. Слышащая всё это женщина завопила ещё сильнее и Григорию прошлось приказать её мужу увести потерявшую контроль мать от дома.
– Боюсь, что единственный, кто может что-то знать, это этот мальчишка, – сказала писательница.
– Ситуация патовая – понимая всю ужасность обстоятельств, ответил Григорий, – я уже отправил ребят на поиски двух других. Ждём новостей. А для тебя у меня подарок.
Девушка напряглась, ожидая чего угодно.
– Я говорил с Георгием и он, как и я, дал добро на то, чтоб тебя сегодня на кладбище пустили. Это в виде исключения, понятно? Люд пусть ничего не знает, а то в край озвереют.
Что-то внутри Виктории щёлкнуло в тот миг. Ей вдруг захотелось обнять ворчливого старика, но это она делать не торопилась, пытаясь держать себя в руках.
– Ах… спасибо вам, Григорий. И брату вашему… тоже спасибо.
– Да-да, как только вернёшься, отправишься вместе со всеми на поиски. Кладбище вон там, – старик показал головой направление, в котором находиться одно из самых трудно доступных мест в Макоши.
Виктория сражу же отправилась туда, пытаясь догадаться, отчего такая щедрость. Но не это её сейчас волновало. Она была рада, что, наконец, увидит свою бабушку и, впервые за несколько дней, чувствовала облегчение.
Забрав борсетку с дома и выдвинувшись в указанном направлении, девушка не заметила, как упёрлась в каменное, невысокое ограждение, по кругу выстроенное вокруг могил.
Возле входа стоял измазанный в земле дед, засыпая на ходу.
– Здравствуйте! – разбудила его писательница, – Братья Управители распорядились, чтобы меня впустили внутрь.
– Виктория Мирная, да? Проходите…
Охранник отошёл в сторону и впустил Викторию внутрь, пойдя за ней.
– Вы могильщик? – спросила писательница.
– Да. Степаныч я, будем знакомы, – низким, хриплым от постоянного кашля голосом ответил мужчина, – вон там могилка Марии. Пошли за мной.
Виктория пошла след-в-след за грязным могильщиком, разглядывая ужасно большое кладбище с десятками воткнутых в землю каменных плит. Некоторые были совсем новые, а некоторые создавали впечатление, будто бы им больше времени, чем самой Макоши.
Но одна из могилок привлекла внимание писательницы больше всего. Она замерла на месте, чувствуя, как по её спине ровным рядом пробегают мурашки.
– Ты чего там? Давай быстрее! – обернулся Степаныч.
Виктория впилась в изображение маленькой девочки, которое было хорошо видно на относительно молодой каменной плитке.
– Осаина Гольтановна… - простонала она, чувствуя, как бьётся её сердце.
На плите мёртвым взглядом на неё смотрела та же девочка, с которой ещё вчера они так мило общаясь. Рядом с плитой лежал испачканный плюшевый волк с перевязанной лапой.
– Добрая девчонка была. Вся в маму, – подошёл могильщик, – вон мамка рядом и лежит. У них дом сгорел восемь лет назад. Один батька жив и остался. А потом и он пропал.
– Но как… как такое возможно?! Я… я… видела её вчера!
Руки писательницы затряслись, выронив барседку.
– Обещала ей написать сказку… Это она рассказала мне, что трое парней потерялись.
– Ты, поди, травы там, за забором, нанюхалась, дочка? – закашлял Степаныч.
– Но нет. Такого быть не может. Она сказала, что живёт в Глининках. Где это? – спросила писательница, взглядом умоляя мужчину ответить.
– «Где это»? Это тут! Глининки, дорога моя, это кладбище! И всегда им было!
Девушка совсем потеряла равновесие. Едва не упав, она опёрлась на дерево, вспоминая вчерашний вечер и то, как весёлая и живая Ося играла в высокой траве с плюшевым волком вдали от всех людей. И только звёздочки в её глазах мило светились, улыбаясь писательнице.