Волшебная формула мира из времён, когда всё было просто, а лет тебе с гулькин хрен. Стоите такие с соседским пацаном (на фотографиях дедовским «Зенитом» ты в шортиках и с мальчишеской стрижкой «под горшок»). Насупленные. Брови сурово, дуетесь. А скажешь вдруг (накатило вдруг на тебя на первую что-то такое светлое, сладкое, приятное, прощательное) «мирись-мирись!», ещё мизинчик протягиваешь колечком - и тут же с мягким хлопком испаряется от вас обида, боль, сожаление, стыд и остаётся чистое, белое, новое. Сызнова, tabula rasa. Год за годом было так. Вышний дар такой. Хош не хош, а вот он.
«Мирись с собой и больше не дерись, дорогая».
Стояли на берегу. Голова не верила будто наживую выцветающим от огромного солнца глазам. Тянет уходить, а стоишь, не можешь оторваться. Вкрадчивым, опасным и ласковым паровым катком накатывает соленейшее море. Самое соленое, правда, немного в отдалении, но это разве важно. Тянет за руку; действительно - обе белые кожи зардеваются аленьким.
«Мирись-мирись, родная. Мирись…»
Вечер как бархат с царапинами от кошки - загораются на пряных уличках кафешки, шкворчит шакшука, наливают, закуривают, шумят, двигают плетёными стульями. Завтра будет нельзя, завтра - тишина на целые сутки. Упадёт, как туча, на город. Над головой нависают, задевают ветками большелистые деревья. Прощаю. Нельзя не простить. Свои же.
«…и больше не дерись».
Вечный город - просто город, крутилось в башке, господи, как просто. Тысячелетние бело-желтые каменные стены. Вездесущая жара, вездесущий песок, вездесущие кресты - их кругом навалом. Отвожу взгляд, морщины сами на лоб. Долго шли вверх по странной серпантинной улице; сели - скорее воды, лимонаду, чего-нибудь. Из холодильника принёс пожилой улыбчивый араб; лицо как у доброго слона.
Помнишь, чего ты, деушка, просила у странной стены из такого же камня, как везде, но, как губка, насыщенного бумагой, мелко-мелко, отчаянно вставленной, вкрученной, впихнутой, вдавленной в каждую трещинку?
То-то, милая. «Пусть будет так, как правильно». Теперь вот мирись-мирись и больше, впредь, не дерись.
Внутри вскипало, как то соленое море. Ещё в нем тебя, помнится, какая-то рыбка куснула. Кровь была видна даже в воде. Немудрено испугаться, ломануться, как во сне, водозамедленно к берегу, зажимая ранку. Тогда внутри всколыхнулось, задушенно забилось, начало пускать яд предчувствия. Глупость ведь; в номере заклеили пластырем (изобрели бы эдакий пластырь, знаете, чтобы все залепить, затянуть, да желательно с эффектом местной анастезии). Через месяц громануло, и стало вдесятеро больше что прощать. Не сразу простилось, да и простилось ли до сих пор, спустя почти четыре года. Отпустилось, ушло, убежало скорым поездом, улыбается издалека прощающе.
Потом многих приходилось прощать; люди разные, иногда и не ведают что творят. Из надо любить и можно прощать. Их надо прощать.
«Мирись-мирись».
А взвесив, подумав, обсудив, обспорив, оборав и утвердив - не дерись. Щёлк тебе по носу! Мир тебе. Мир с тобой. Мир тебе с собой.
А там, глядишь, и другие подтянутся.