Материал также излагается на РАДИО-РОССИИ. РТР в рамках цикла "Готический Петербург" (каждый вторник в 11 и в 23 часа).
Начало:
Приходится допустить, что великий князь Николай Павлович о столь важных для его судьбы документах имел приблизительное представление. В любом случае, очевидно, что, зная об интриге патрона (Александра I), Милорадович заготовил свою интригу на случай его кончины и предвидел/рассчитал неизбежный хаос вследствие намеренного запутывания ситуации Александром I. По моему представлению, имея в кармане не столько пресловутые штыки, сколько «заговор», в котором состоял его адъютант (и это показал Брюханов), он решил воспользоваться ситуацией для усиления своей позиции постройкой парка. «У кого 60000 штыков в кармане, тот может смело говорить» — ставшая афоризмом фраза Милорадовича, якобы произнесенная им в разговоре с князем А.А. Шаховским 27 ноября 1825 года. Созданный крайне быстро, к 1 мая 1824 года, Екатерингоф, столь же быстро восстановленный затем после катастрофического наводнения к 1 мая 1825 года, появился в нужный момент, пусть и не весь его художественно-идеологический замысел удалось воплотить.
* * *
С одной стороны, традиционным, а с другой — наиболее оригинальным развлечением в Екатерингофе были Русские горы:
известное только по литографии деревянное круглое в плане здание значительной высоты (22 метра, то есть близко высоте Зимнего дворца, но не выше его, согласно определенному в более позднее время стандарту), с двумя винтовыми пандусами, ведущими на верхнюю смотровую площадку на крыше. Один из пандусов предназначался для всхода посетителей, другой — для спуска тележек, которые, обернувшись вокруг башни, получали центробежный импульс. Центральное ядро сооружения, вокруг которого были устроены пандусы, представляло собой гигантский цилиндр, завершавшийся смотровой площадкой и аттиком с пологим куполом.
Описание Ф. Булгарина разъясняет нам его крайне необычную функцию и дает иное название павильона: «Первое строение, привлекшее мое внимание, есть род башни, вокруг коей под навесом извивается деревянная дорожка для катанья с гор, и для входа пешком. Мне сказали, что это строение называется Карусель: здесь устроены различные игры». На генеральном плане Монферрана павильон обозначен как Batiment contenant diviers jeux («Строение, содержащее различные игры»). Вероятно, первоначально шла речь не о катании, оно появилось как дополнение к основной функции здания — служить крытой каруселью. Б. Фёдоров писал: «…здание, окруженное высокою на столбах галереею и разделенное на 3 этажа: из коих в нижнем продажа фрукт, вин и проч., в среднем — карусель с четырьмя подвижными деревянными лошадьми. Тут же устроено метание в цель во время быстрого круговращения коней». Карусель часто являлась приложением к Горам, в частности к Русским горам Царского Села — первой попытке оформить архитектором (Ф.Б. Растрелли) и инженером (А.К. Нартовым) национальную забаву, в дальнейшем игравшую роль идентификационного знака России в Европе и Америке.
Катание с горки в зимнее время, в том числе и на санях, — старинное увлечение в России. В 1813 году рухнули фундаменты колоннад Катальной горки в Ораниенбауме, но к тому моменту мода на эту забаву дошла до Европы. В 1804 году в Париже в квартале Терн неподалеку от площади Звезды появились «Русские горы» — возможно, первый европейский образец катальной горки. В 1817 году были открыты "Русские горки в Бельвилле», то есть забава вошла в состав парка развлечений.
Тогда же русские горы появились в парке Божон, находившемся в дальнем конце Елисейских Полей. Дата появления обоих сооружений позволяет предположить причастность к ним русского оккупационного корпуса и классифицировать как сувениры наполеоновских войн, стимулировавших рост национального самосознания. Почти одновременно горы устроили в Пруссии (Павлиний остров, Потсдам) как идентификационный код дружественной и родственной (имея в виду принцессу Шарлотту, великую княгиню и императрицу Александру Фёдоровну) России.
Стены аркады павильона в Екатерингофе, обрамляющие пандусы, прорезаны стрельчатыми проемами и вызывают в памяти подобный прием оформления ветряной мельницы в парке Божон, которая находилась рядом с Montagnes russes. Монферран должен был знать этот проект. Однако, кто был архитектором и инженером Русских горок в Екатерингофе, построенных по контракту с чулочным фабрикантом Дрейтером от ноября 1823 года, не установлено.
Русские горы в Екатерингофе просуществовали примерно 10 лет, что является обычным сроком для подобного аттракциона. «Триумфальный городок» Екатерингоф, подобно рыцарской карусели, был устроен по случаю (победы в Отечественной войне) и не предполагал возобновления.
С Русских гор были видны близлежащие сооружения: "Кегли и качели" и "Тент для кондитерской".
Оба — результат фантазии Монферрана. На проекте тента видно, что он состоял из белых и синих полос, тогда как декор должен был быть красным. Эта национальная колористическая гамма, использованная также в Мавританском павильоне и Воксале и до настоящего времени не отмеченная исследователями, отчетливо согласуется с патриотическим подтекстом затеи.
На некотором удалении от Русских гор находился Русский трактир (именно так это сооружение было названо на плане Шуберта). Это сооружение следует рассматривать в контексте рождения «русского стиля», или крестьянского направления в «русском стиле», с которым помимо изб Монферрана связаны и проекты К. Росси (1815). Проекты обоих архитекторов, возможно, использовались при строительстве «русских домов» в Пруссии в 1819 и 1826 годах. Отличие двух крайне близких моделей состоит лишь в том, что в проекте Монферрана окна больше, а на месте центрального окна первого этажа находится дверь. Это обстоятельство легко объяснимо: один зодчий апеллировал к крестьянскому дому, другой — к постоялому двору (на листе француза — — написано: "Изба на дороге Петербург-Москва, первая деревня после Царского села". Декорация изб также схожа, но постройки Росси увенчаны особо трактованным охлупенем (завершением).
В окончательном виде Русский трактир в Екатерингофе представлял собой две двухэтажные русские избы на три оси, соединенные переходом). Схожая изба, блокхауз Никольское, на берегу реки Хавель (теперь в составе Потсдама), была построена ранее, в 1819 году, после того как в 1818 году на другой стороне реки, на Павлиньем острове, были возведены Русские горы. В том же году глава союзного государства, прусский король Фридрих-Вильгельм III, во время визита в Россию не только посетил постоялый двор, но и получил в подарок проектный лист «постоялого двора» К. Росси. В основной постройке — двухэтажной избе — совсем маленькие окна на первом этаже и вход посредине. В тот момент россиевскую деревню Глазово еще не строили или только начали строить.
В 1820 году дом в Никольском, у которого позже был поставлен протестантский храм с элементами православной архитектуры, был продемонстрирован великому князю Николаю Павловичу и его супруге.
В пяти километрах к западу от Никольского, неподалеку от дворца Бельведер, находится деревня Alexandrowka, сооруженная в память императора Александра I. Построенные в 1826–1827 годах двенадцать домов для русских хористов (четыре из них, для унтер-офицеров, двухэтажные) имеют фахверковую конструкцию. Как и еще одна «изба», предназначенная, как и постройка в Никольском, для чаепитий прусского короля. В ней жил придворный лакей, главной обязанностью которого была организация трапез. Кроме того, лакей присматривал за православным храмом Св. Александра Невского, возведенного по проекту В.П. Стасова 1826 года К.‑Ф. Шинкелем (Капелленберг).
Таким образом, только одна постройка в Потсдаме была сделана по всем правилам, а всего там было возведено пятнадцать «русских домов»: в центре Александровки существует аналогичный по конструкции домам россиян, но чуть отличный от них в декорации двухэтажный Наюлюдательный дом для прусского офицера, наблюдавшего за порядком в деревне.
Е.А. Борисова датирует монферрановский проект избы 1819 годом и утверждает, что он был использован не только тогда же в Никольском, но и в 1826 году в Александровке (правда, упоминает только дом на Капелленберг, а также в 1823 году в Екатерингофе и даже в 1830‑е годы в Петергофе и при сооружении образцовых деревень Верхнее Кузьмино, Редкое Кузьмино и Александровка, расположенных между Пулковскими высотами и Царским Селом. Борисова основывается на сведениях И. Яковкина и надписи на листе, которую она прочитала так: «изба для 3 деревень у Царского Села» (первая часть надписи игнорируется, но об этом ниже). Между тем историк Царского Села И. Яковкин писал: «На левой стороне выказываются одна после другой нововыселенные деревни, из коих в каждой домы одинаково особенного устроения. Первая называется Верхнее Кузьмино, построенное с 1823 года; вторая Редкое Кузьмино, построенное с 1794 года, но в нынешнем виде воздвигнутая щедротами Александра I, и в каждой продолговатой связи поселено по два крестьянских семейства. Третья деревня по близости к углу бывшего зверинца, также выселенная из Кузьмина по причине пожаров и тесности, называется Александровка и построена повелением Екатерины II». Здесь ничего не говорится о стиле домов, воздвигнутых в те же годы на средства монарха (как, кстати, и в Емельяновке, и в Автово близ Екатерингофа, построенных тогда же повелением монарха и описанных С.Н. Глинкой).
В 1819 году был построен дом в Никольском, и определенно по этой причине Борисова датирует лист Монферрана именно этим годом. Действительно, на некоторых листах ватмана, использованных Монферраном при проектировании Екатерингофа, есть дата «1819», но на рассматриваемом листе такой даты нет и не могло быть: изба начерчена на кальке. Цифры «3» в надписи также нет. А вот в перечне расходов на обустройство парка существовала специальная статья «за нахождение образца на Московской дороге». Архитекторский помощник Виллерс получил за эту работу в 1823 году целых 55 рублей. Зная теперь этот факт, надпись на проекте следует перевести следующим образом: «Сельский дом на дороге из Петербурга в Москву в первой деревне после Царского Села». Хотя лист не подписан, почерк Монферрана определяется по другим многочисленным комментариям на проектах и обмерах Екатерингофа.
Один из вариантов движения из одной столицы в другую проходил через императорскую резиденцию Царское Село и, кстати, поблизости от Глазово, владения Марии Фёдоровны, где именно к июню 1823 года, то есть ко времени начала работ в Екатерингофе, завершился первый этап строительства изб по проекту Росси, вероятно, под впечатлением немецкого опыта. Уместно, наконец, привести описание Б. Фёдорова, подтверждающего, хотя и косвенным образом, надпись на чертеже Монферрана: «Выбираешься… на луг и… видишь… двор зажиточного крестьянина, как будто на московской дороге".
«Крестьянская серия» Екатерингофа состоит, возможно, из трех листов. О первом шла речь выше. На втором показан одноэтажный дом, на разрезе в нем видна утварь (лист опубликован А.Л. Пуниным без атрибуции О. Монферрану. Третий лист показывает ту самую обмеренную двухэтажную избу и Сутугин мост через Бумажный канал, представлявший составную часть «этнографического отдела» парка: он состоял из одной арки из необтесанных круглых бревен. Все три листа исполнены в одной манере, хотя и не имеют подписи архитектора.
Монферрана с двухэтажной из бой создан им в момент работы для Милорадовича и никакого другого применения не предполагал. В соответствии с замыслом Плюшара, предусматривавшим поиск лучших образцов для заведений общественного питания, архитекторский помощник Виллерс был отправлен искать харчевню на Московскую дорогу, которая, вероятно, славилась подобными заведениями. Точно так же для французской ресторации было рекомендовано искать образец на Елисейских Полях в Париже, и Монферран утверждал, что именно так и было сделано. Литография Плюшара с видом Русского трактира 1824 года определенно стала известна в Пруссии, учитывая связи между государствами. Судя по наличникам и ставням при возведении избы на Каpellenberg, была использована именно она, а не опыт Никольского, который, в свою очередь, повлиял на то, чтобы в России, в частности в Екатерингофе, был принят образ избы как знак русской самоидентификации. Кроме того, в Пруссии располагали «эталонным» проектом Росси, который адаптировали к своей технологии при строительстве Alexandrowka. Наконец, факт близости монферрановского проекта к избам в селах Верхнее Кузьмино, Редкое Кузьмино и Александровка около Царского Села можно легко объяснить восхождением к одному прототипу. Надо думать, что на этом этапе интереса к русской теме оба архитектора — Росси и Монферран — отталкивались от реальных прототипов, которые были очень близки между собой, что и породило затруднения историков искусства.
Следующие «русские дома» в виде изб появились практически одновременно, спустя десять лет, в 1833 году — их предложили Г. Боссе (в альбоме дачных образцов и А. Штакеншнейдер в Никольском домике Петергофа.
Подобные опыты оставались в рамках официальной доктрины народности, принятой при Николае I, и были малочисленными. Однако с возникновением Всемирных выставок, требовавших выраженной идентификации, ситуация изменилась. В 1867 году в Париже была показана русская изба, поставленная купцом В.Ф. Громовым. Начиная с 1873 года проекты российских павильонов для европейских выставок на основе избы разрабатывали архитекторы нового поколения, и именно тогда (или десятилетием раньше в «русском стиле» окончательно сложилось крестьянское направление.
Неизвестно, знали ли Монферран и Милорадович о проекте Росси и о его реализации в Никольском. В любом случае, для «патриотического парка» Екатерингоф изба оказалась находкой: она была не экзотикой для высшего класса, но реабилитировала «харчевню» в глазах «простого посетителя», который должен был гордиться своей древностью, сопоставленной с европейской готикой. Русский трактир смело соседствовал с изысканными Воксалом и Львиным павильоном; по сути, это была выставка в миниатюре с двумя экспонентами: Европа (освобожденная) и Россия (победитель). С этой точки зрения следует рассматривать появление Русского трактира и весь «русский отдел» как идеологический манифест Милорадовича.
* * *
В архитектуре Екатерингофа был и «готический стиль», который, вероятно, отвечал вкусу Милорадовича ко всему экзотическому. По словам С.Н. Глинки, еще до 1817 года он лично несколько раз заставал у генерал-губернатора «архитектора с кучею проектов и планов, и с которым он горячо спорил то о перестройке, то о постройке нового сельского дома. Слушая графа, казалось, что он хочет воскресить какое‑то дивное зодчество из волшебных сказок». С назначением на пост генерал-губернатора у вельможи появилось больше возможностей для реализации архитектурных замыслов. Его выбор пал на Монферрана, поскольку он входил в крайне малочисленную группу архитекторов Петербурга, которые могли работать в «готическом» стиле — одновременно экстравагантном и модном. В 1822 году по заказу К.А. Нарышкина, вероятнее всего для Мисхора, Монферран разработал проект так и не осуществленного двухэтажного дома, напоминающего рыцарский замок эпохи Средневековья. Здесь он использовал различные архитектурные стили: готику, особенно в центральной части, и петровское барокко, в решении боковых ризалитов.
Готический, или Львиный, павильон на берегу Екатерингофки был построен летом 1823 года, и это было единственное здесь сооружение, которое действительно можно назвать готическим по конструкции. При взгляде на него видится башня готического собора, срединная часть которого изъята. Чугунные восьмигранные столбы проходили сквозь львов, и эта уникальная конструкция поддерживала чугунную арку, напоминающую средневековый портал, а также гульбище, окруженное сквозной решеткой. На него попадали по лестнице, вход на которую располагался за одним из четырех львиных порталов. Их арки и стрельчатые окна с витражами были декорированы резьбой в готическом стиле, так же как и смотровая площадка, основной мотив которой — крестоцветы, вписанные в круги. Угловые башни выделены пинаклями.
Два других входа вели в небольшое восьмиугольное помещение, перекрытое сводом с нервюрами, сходящимися в центре. Оно опиралось на восемь трехчетвертных чугунных колонн и должно было иметь внутри ампирные диван и стол — единственные детали, нарушившие пространство средневековой капеллы. Флюгером служил попугай, для модели которого в натуральную величину Монферран изготовил красочный чертеж. Однако это было второе и, возможно, вынужденное решение архитектора. Исхожу из предположения, что несерьезная функция сооружения, отданного под кондитерскую, не является первоначальной.
Несмотря на тщательность разработки именно этой постройки (выявлено шестнадцать листов — больше, чем к любому другому павильону Екатерингофа), последовательность размышлений зодчего/заказчика проследить сложно. По (первоначальному?) проекту павильон должен был иметь флюгер в виде фигуры рыцаря, поражающего дракона, вероятно, намекающий на государственный герб Российской империи. Есть также лист (и он один), где фигура рыцаря в доспехах помещена в нишу башни, как будто в соответствии с общим замыслом «рыцарского парка», но на этом листе представлен флюгер с попугаем. Можно предположить, что рыцарь на флюгере был призван компенсировать отсутствие рыцаря в башне. В любом случае, Львиный павильон отсылает к Белой башне Царского Села и к монументу на Крестовой горе близ Берлина.
Заложенная в 1821 году Белая башня — отчасти увеселительная затея с серьезной программой — предназначалась для великого князя Александра Николаевича, будущего Александра II, и являлась, с одной стороны, отражением настроений его отца, великого князя Николая Павловича, с другой — своего рода завещанием племяннику Александра I, инициатора создания рыцарского Священного союза. 19 сентября 1818 года прусский король Вильгельм III и император Александр I на Крестовой горе вместе заложили уникальный Прусский национальный памятник Освободительным войнам, который одновременно был и памятником славы (он был открыт 30 марта 1821 года, в годовщину входа союзников в Париж) и монументом Священному союзу.
В 1829 году на прилегающей территории был создан Тиволи-парк с Русскими горами, которые, как и izba, стали знаком идентификации России. Парк обанкротился в 1837 году. Затем пошли еще дальше и для привлечения зрителей в 1888 году устроили искусственный водопад, который начинается прямо от монумента. Подобная концепция — парк развлечений у монумента — ближе к Екатерингофу нежели к лондонскому парку Воксхолл, с которым принято ассоциировать петербургский парк. В дальнейшем такой тип неоготической постройки использовали и для других монументов (принцу-регенту в Лондоне, Вальтеру Скотту в Эдинбурге).
При всей важности контекста главное — что рыцарь Львиного павильона должен был корреспондировать с воинами Триумфальных ворот (хорошо известно, что античных воинов 1814 года в 1834 году сменили русские витязи). Едва ли это парадокс: и Милорадович, и великий князь Николай Павлович были рыцарями, которым в скором времени предстояло сразиться. Готический стиль никогда не использовался для кондитерских. Едва ли так выглядела берлинская кофейня. Здание, имеющее амбициозный восьмиугольный план, ориентировано на Кронштадт и, безусловно, имело сопутствующую функцию маяка. Известно также, что у павильона было поставлено восемь пушек и в него предполагалось поместить портрет Ермака (как первого русского рыцаря?). Эти факты привел информированный С.Н. Глинка, который описывал парк позже других наблюдателей и потому мог видеть его развитие.
* * *
На юго-западной оконечности парка находилась Ферма. При сохранении общей симметричной классицистической планировки архитектор обработал фасады готической декорацией. В цокольном этаже башни, дававшей главный архитектурный акцент сооружению, расположена входная дверь. Этот прием (вновь отсылающий к Белой башне Царского Села) позволил зрительно увеличить высоту постройки. Выходящий к реке темный вестибюль с восьмью колоннами (по четыре у каждой стены) делил здание на две части. Движение вперед приводило к реке. Повернув в центре налево или направо можно было найти лестницы на второй этаж, где чугунные колонны создавали галереи. Их украшали чугунные вазы для цветов. Бельэтаж решен в виде крытой аркады, проемы которой имеют килевидные завершения; в боковых частях — полуциркульные окна. За галереями находились залы, которые имели балконы в разные стороны.
Прямоугольная башня была украшена карнизом — аркатурным пояском. Над ним — бельведер, в основании которого — балкон — смотровая площадка с резным ограждением в виде кругов с вписанными в них стилизованными четырехлистниками. Окна бельведера стрельчатые, фриз и карниз с резным стилизованным орнаментом. Перекрытие — в виде купола, на вершине которого размещена ваза. Оконные проемы декорированы резьбой и имели фигурную расстекловку с витражами, создавая иллюзию мусульманской постройки. Боковые части завершались люкарнами, декорированными рогами изобилия и прямым наличником с волютообразной композицией. В средине лицевого фасада находилась входная дверь со стрельчатым завершением, по бокам от которой расположены два готических фонаря на кронштейнах с декором в виде венков.
Над входом в Ферму находилось лепное украшение, которое с некоторой дистанции можно было принять за герб. Таковым оно показалось О.А. Чекановой и А.Л. Ротач. Действительно, при рассмотрении на некотором удалении его можно было принять за герб (Милорадовича). Правда, акварель Фосса (Музей истории Санкт-Петербурга) эту догадку не подтверждает. Да и на самом проекте Монферрана отчетливо видны два гения с копной. В руках у одного из них можно разглядеть серп. Так же украшение читает и О.М. Кормильцева, но она, как и В.К. Шуйский, без обиняков называет здание дачей Милорадовича («Монферран проектировал Ферму как загородный дом для военного генерал-губернатора». Нечего скрывать — подобное предположение могло бы стать существенным для моих рассуждений. Действительно, Ферма была в Павловске еще с 1802 года. Действительно, со времен неурожаев в Европе в 1817–1818 годах наличие ферм в парках стало обычным делом. Так, одновременно с Екатерингофом строилась ферма в Царском Селе, в особом Фермерском парке. Действительно, на острове напротив Львиного павильона. И даже на литографии Плюшара изображены животные, пасущиеся на этом месте. Но в силу ограниченности территории места для служебных зданий Фермы было крайне мало! Поэтому мгновенно возникают разнообразные конспирологические версии: Милорадович постеснялся назвать свое владение дворцом (к тому же дворец — императорский — уже существовал, и второго быть не могло или он должен был принадлежать правящему монарху!)? Не отсюда ли появилась маскировка под Ферму?! Ферму создать не успели, и Милорадович занял здание временно? Или создавать Ферму и не собирались? Генерал-губернатор смел устроить свою дачу, построенную за государственные деньги, в городском парке и в непосредственной близости от императорского владения? Но как было на самом деле?
Комментаторы Екатерингофа, даже самые близкие к Милорадовичу, вроде С.Н. Глинки, упорно называли здание Фермой, хотя никаких сведений о содержании каких‑либо животных, птиц нет, как нет на плане никаких павильонов для них, причем их нет не только на плане Шуберта, но и на Генеральном плане Монферрана, хотя там указано «Главное здание фермы». Кроме того, на самом первом, предварительном, проекте зодчего есть некое здание на мысу, назначенное, вероятно, для будущих «поставщиков сливок». Булгарин писал: «Здесь будет устроена ферма со скотным и птичьим двором". И он, судя по всему, был прав, хотя первоначальный замысел и здесь не был доведен до конца. Надо думать, что эти заблуждения современных исследователей основаны на фрагменте книги «историка» М.И. Пыляева, который выглядит следующим образом: «На правой руке от трехаркового моста… было выведено большое готическое деревянное здание… Здание это носило имя Фермы, здесь жил летом граф Милорадович». Полагаю, что все три исследователя — Чеканова-Ротач, Кормильцева и Шуйский — в своих рассуждениях отталкивались от Пыляева, но никто из них ссылку на сомнительный источник сделать не рискнул. Таким образом, несмотря на всю очевидную выгоду версии о самоуправстве Милорадовича, утверждение о превращении Фермы в дачу генерал-губернатора следует решительно отвергнуть.
* * *
Для кегельбана и кондитерской Монферран считал готический стиль неуместным, но не для Воксала, который находился за дорогой (променадом) наискосок от площадки в западной, дикой, части парка. Комплекс зданий разного назначения в виде неправильного квадрата, открытого в одну сторону, создавал «замковый двор». Своим главным фасадом он был обращен на юго-запад в сторону моря, примерно в том же направлении, что и Ферма. Основное сооружение, собственно Воксал, где находились ресторан, кафе, а также зал для танцев, представлял собой в плане трехчастное строение, средняя часть которого — прямоугольник с двумя рядами колонн. К нему примыкала полукруглая галерея; по ее оси с противоположной стороны расположена полуротонда, перекрытая шатровым куполом с флагштоком. Окна со стрельчатым завершением были декорированы готическим орнаментом с французской лилией и фигурной расстекловкой. Основание купола украшалось кругами с вписанными в них четырехлистниками. Барабан прорезали люкарны. В основании купола была устроена полуовальная ниша, подчеркивающая объем ротонды.
Монферран предложил два варианта сооружения: в виде полной «ротонды» (по сути, овальный зал) с двумя одинаковыми прозрачными. Монферран предложил два варианта сооружения: в виде полной "ротонды» (по сути, овальный зал) с двумя одинаковыми прозрачными и в виде полуротонды с одним фасадом, выходящим в сад, а другим, замковым, в сторону хозяйственного двора.
Второй вариант оказался более уместным. В результате средняя часть северо-восточного фасада была гораздо более суровой, чем представительская: в три оси прямоугольная в плане с двумя раскреповками в два света в одну ось, которые имеют вид «башни». Средняя часть паркового фасада соединялась одноэтажными переходами с двухэтажными флигелями с эркерами во втором этаже. Окна переходов имеют лучковые завершения, фриз декорирован в верхней части кругами с вписанными в них четырехлистниками, в нижней — стилизованным крестоцветом.
Эркеры боковых частей (ось по главному фасаду и три оси по боковому), как и окна в средней части, стрельчатые. Они завершены сложной стилизованной композицией с «готической вазой» (для нее был сделан отдельный проект) в центре и рогами изобилия по бокам. Исходя из архитектуры здания понятно, что Монферран эксплуатировал славу знаменитой Ротонды в Воксхолл гарденз (1748).
Н. М. Карамзин вспоминал: «Мы… очутились в каком‑то волшебном месте!.. Лондонский Воксал соединяет все состояния: тут бывают и знатные люди и лакеи, и лучшие дамы и публичные женщины. Большая ротонда, где в ненастное время бывает музыка, убрана сверху до полу зеркалами; куда ни взглянешь, видишь себя в десяти живых портретах». Из этого описания следует, что Ротонда была лишь составной частью Воксала. Но в Екатерингофе словом «воксал» стали именовать павильон с полуротондой. Разъяснение порождено путаницей, возникшей из‑за самого этого экзотического слова.
Некогда на месте Воскхолл гарденс жил нормандский наемник сэр Фокс де Броте, скончавшийся в 1226 году. Собственно название появилось только в 1785 году, а прежде сад развлечений, описанный, в частности, Карамзиным, носил название Нью спринг гарденс. Павловский воксал, построенный с отсылкой к ротонде из Воксхолл гарденс, как и Воксал в Екатерингофе, находился совсем неподалеку (в 60 метрах) от железнодорожной станции, что способствовало использованию слова для всего комплекса сооружений.
ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТ