Бесконечные 3 часа закончились, когда в палату вошел реаниматолог.
Вообще в обычной жизни у меня есть явный перекос в балансе "думаю" и "чувствую", что означает: постоянно живу в голове и прихожу в ступор от вопросов "что ты сейчас, чувствуешь?", "где это чувство в теле?! " и т.д. Но в тот день тело отреагировало первым. Я сидела на стуле, когда вошел врач по привычке встала. Но, поздоровавшись и сделав два шага, почувствовала, что подкашиваются ноги. Извинилась, села. Он начал:
- Пока ничего хорошего сказать не могу.
У меня потемнело в глазах и "повело сознание". Снова извинилась, попросила пару секунд, выпила воды, вдохнула, выдохнула.
- Состояние тяжёлое. Гипоксия, сердцу тяжело справляться... (и ещё пара предложений с медицинскими подробностями).
- Какой прогноз?
- (тут снова преимущественно медицинские термины).
- Я правильно понимаю, что ребёнок уже не будет таким как прежде или не будет вообще?
- Ну по сути да.
- Как я могу дальше узнавать о его состоянии?
- Звоните по номеру N с 10.00 до 12.00
- Можно мне успокоительное?
- Да, скажу девочкам, чтобы занесли.
Он ушёл. В звенящей тишине я уставилась в стену. Полились слезы. Кажется что прошло очень много времени, когда медсестра наконец принесла успокоительное. Попросила позвать врача, чтобы меня отпустили домой. Отвели в какой-то кабинет подписать бумаги, выдали с собой таблетки, сказали забрать выписку завтра.
Позвонила мужу, попросила приехать и забрать меня
- Почему?
- Расскажу потом.
Собрала вещи. Медсестра выпустила меня с баулами прямо из палаты на улицу (у каждой палаты в этом крыле на 1 этаже сделан отдельный подъезд). Был тёплый летний вечер четверга. Сели в машину.
Муж спрашивает, что случилось. А я понимаю, что нам надо проехать весь город. В каком он будет состоянии после новостей прогнозировать сложно. Но он настоял на "говори сейчас". Не знаю, сколько мы простояли на парковке.
Всю дорогу мне казалось, что сейчас потеряю сознание. Открыла окно, пила воду, держала в руках нашатырную салфетку (ношу их с собой со времен беременности). Вокруг продолжалась жизнь - медленно двигалась пробка перед мостом, из соседних машин доносилась музыка, люди проходили мимо по тротуарам, переходили дорогу, заходили в магазины, выбирали автомобиль в салоне...
А мы снова потеряли ребенка. Такого, каким он стал. А может потеряли вообще. Так уже было, в самом начале. Когда ясности нет, но все или плохо или очень плохо. Только сейчас речь шла не о новорожденном малыше в дальнем углу реанимации, а о нашем любимом сыне.
Дома нас накрывало по очереди. Друзья знали, что мы лежим в больнице, пришло два сообщение "как вы там?". Написала как есть. В нашей аптечке не было успокоительных, подруга посоветовала капли, на них я жила следующую неделю. Думала, что не усну ночью, но обессиленный организм просто выключился.
Утром с трудом дождались 10. Несколько раз не дозвонились. Потом медсестра сказала, что врач как раз занимается нашим ребёнком и надо перезвонить через полчаса. Оставаться в квартире было невыносимо. Мы пошли в лес рядом с домом. Тот самый, в котором я нагуливала километры беременная, уходила ранним утром, пока няня еще не ушла или муж завтракал с ребёнком, чтобы побыть одной и вЫходить весь рой мыслей.
Где-то посреди леса муж ещё раз набрал номер реанимации. Трубку взял врач: "Новости у меня плохие - полчаса назад ребёнок умер". И рассказал, что делать дальше.
Мы слояли обнявшись посреди леса.
Потом я позвонила брату. Решили не говорить родителям, пока маму не выпишут из больницы. Муж позвонил папе. Мы дошли до озера и долго сидели там. Говорили. Молчали. Обсуждали дальнейшие действия. Рассуждали о высоком. Вспоминали. Утешали.
Дома позвонила няне. Это был самый тяжёлый звонок. Она все ещё болела, была очень эмоциональной и ожидаемая реакция на новость меня пугала. Не зря. После я звонила еще несколько раз, проверить как она. Пыталась подобрать слова утешения. Успокоить её хоть как-то. Убедиться, что дети о ней позаботились.
После обеда забрали мою выписку. Заехали в похоронное бюро, контакты которого дал реаниматолог. Ребёнок был "ковидный" и это влияло на процесс.
Это странное ощущение, когда вроде все понимаешь головой, но до нутра ещё по-настоящему не дошло что именно происходит. И ты отвечаешь на вопросы незнакомого мужчины в полуподвальном помещении в окружении венков, больших деревянных крышек с красными лентами и образцов памятников. Оставили одежду для ребенка - ничего торжественного, белая футболка, серые штанишки и оранжевый "слюнявчик", которым прикрывали трахеостому.
На следующий день нам нужно было с какими-то документами в морг, единственный, "работающий с ковидными детьми". Он в 40км от города. Перед зданием стояли люди, в основном группами. Такие разные, но повод у всех один. Кто-то тихонько разговаривал, кто-то громко плакал, кто-то причитал и сетовал на Бога. Тут же заходили и выходили сотрудники, у которых был обычный рабочий день. Я держалась "под каплями", наблюдала за людьми и должна была просто дождаться мужа у входа. Но пришлось зайти и расписаться, поскольку все документы из больницы были оформлены на меня. Муж просил не смотреть на право, где лежал сын (уже в той самой не торжественной одежде).
Потому что я не могла его видеть. Не должна была. Не собиралась на похороны, потому что знала - не справлюсь. Вопреки всему здравому смыслу, хотелось взять на руки и прижимать к себе, пока не согреется и не откроет глаза.
Родители мужа настояли, что перед кремацией проститься стоит "как положено". Сообщили няне. Она приехала, но была не в себе - и физически, и морально. Я не поехала. Осталась дома одна и попрощалась с сыном так, как чувствовала. И так, как могла. Вечером забрали прах.
Эти три дня возвращались ко мне картинками, обрывками фраз, сбивчивыми воспоминаниями. Теперь, когда они снаружи, последовательно и почти целиком, там больше порядка. Рядом с болью понемногу появляется спокойствие и фактичность.
Андрей родился в пятницу. И в пятницу 23 июля его не стало. Прошло ровно полтора года.
Он продолжает быть нашим сыном. И мы продолжаем его любить.