Когда-то очень давно, в каком-то уже невероятно далёком детстве, я гостила у бабушки в ее маленькой, по-советски пустой квартире.
Чаще всего мы сидели на старом диване с лакированными ножками, солнце разливалось по деревянному крашеному полу. За окном были сопки, на сопках цвел багульник. И я в целом была счастлива, а вот бабушка злилась на мир, который давно уже не отвечал ее высоким требованиям.
Но в большей мере требованиям не отвечал Валерий Леонтьев, которого показывали по телевизору. Он был в латексе, в трусах поверх лосин, в футболке-сетке. Бабушку это огорчало.
Тут нужно сказать, что значение детских травм, очевидно, переоценено. Раз уж мы, поколение, все детство смотревшие не безвкусную и полуголую эстраду начала двухтысячных, все же смогли заняться сексом и даже создать семьи, хотя бы отчасти похожие на семьи из рекламы кукурузных хлопьев.
Но бабушка тогда ещё не знала, что я смогу пережить и Леонтьева, и Шуру, и Машу Распутину, и загадочный брак Киркорова и Пугачевой.
И поэтому переживала, что мне достались все эти несдержанные люди. Другое дело - ее время. Там все были достойными.
Ещё в детстве это казалось мне слегка искажённой реальностью. Долгое время я считала, что это самая обычная на свете идеализация прошлого. Сейчас же мне кажется, что это умение отворачиваться.
Моя бабушка родилась в 1928 году. Достойные люди, которые ее окружали в шахтовом городке, прошли через голод, репрессии, становились жертвами и авторами доносов, пережили Великую отечественную войну, вернулись с ПТСР, пили, нещадно били своих жен. Но смотреть на это - сомнительное удовольствие, упражнение на пределе возможностей.
И она жалела меня, потому что я - несчастная - хотела плеер, джинсовые сапоги, синие тени и обнаженное поющее на сцене тело воспринимала как белый шум.
Все эти размышления к тому, что я дочитала весьма странную книгу Веры Богдановой "Павел Джан и прочие речные твари". И эта книга как будто бы заставила меня посмотреть на то, от чего хочется отвернуться.
И очень, знаете ли, неприятно вдруг поймать себя на мысли, что собственные достоинства, возможно, темные, вязкие омуты.