В канун Нового года Ольге Тимофеевне позвонила её московская внучка.
- Бабуль, с праздником! В клуб собираешься, на спевки? В праздник, наверное, дадите жару? Концерт-то большой будет?
Внучка тараторила и тараторила, не позволяя бабушке вставить хотя бы слово. Наконец, заметив её обречённое молчание и чрезвычайно этому удивившись внучка спросила:
- Бабуль, ты чего? Уж не болеешь ли?
- Да вот дождалась твоего звонка, сейчас с волнением справлюсь, да и вернусь к делам…
- К каким делам, бабуля? А клуб?
- До клуба мне теперь, как до Олимпа…
- Что так? Не хочется?
- Хочется, да не можется… Да и дел невпроворот, медленно теперь всё делаю-то, до сарая с дровами отправляюсь, как на Голгофу. Рука забинтована, а дрова нести надо… Худо всё, внученька… Упала я, руку повредила, сломать не сломала, а рука вся синяя… Правая… На левой-то я не могу дрова носить, знаешь мою проблему… Мне бы вот саночки…
- Так купи, давай я тебе денежек подкину…
- Да разве в деньгах дело? Эти магазинные кувырдалочки – дело бесполезное, по снегу дрова не провезёшь, мне бы потяжелее да с широким полозом, а где такие теперь возьмёшь? Колхоз развалился, мастерскую целые ночи громят лихие люди, на металл станки режут… Ох-хо-хо, что за времена настали, раньше, бывало, чужую палку стыдились поднять…
На этом месте Тимофеевна осеклась, вспомнив новогодний концерт шестилетней давности.
- Ладно, бабуля, ладно, - опять затараторила внучка, - бежать мне надо…
- Конечно, беги… Что тебе до этого… Забудь…
Спрятав телефон в карман передника, Ольга Тимофеевна начала одеваться, думая про себя: «Не приедет… Не обмолвилась, значит, не приедет… Позвонила и то хорошо. А я уж как-нибудь сама…»
Она вышла на улицу, вдохнула полной грудью морозный воздух и побрела к сараю с дровами. Из калитки соседнего дома высунулся Славка, бывший баянист в их дамском хоре, он недавно в деревне появился, носит его по жизни, как перекати-поле. Услышав, что Ольга Тимофеевна, оступившись, ойкнула и схватилась за больную руку, прокричал:
- Тимофеевна, давай я дров тебе на целую неделю натаскаю…
Ольга Тимофеевна обрадовалась:
- А давай, Слава! Много возьмешь-то с меня?
- Вы что, норму забыли?
- Да не забыла, забудешь тут… Бутылку красного?
Мелькнуло в голове: «Устала платить за то да за другое, самой ничего не остается, зимую на картошке с огурцами… А может перетерпеть боль, да самой натаскать этих дров?»
Но Славка уже перемахнул через огород и пробирался к ней прямо по снегу.
Работал споро, натаскал целое крылечко, на неделю хватит.
Вынося завёрнутую в газету поллитровку, Ольга Тимофеевна ворчала: «Ни на что стала не способна, как доживать буду?»
Славка тут же сколупнул пробку, жадно глотнул прямо из горла, остальное сунул в карман:
- Зови, если что, я всегда, как пионер… Я перед тобой в долгу, помнишь, как ты тогда меня с баяном-то прикрыла?
Ольга Тимофеевна помнила. Тогда всё тоже перед Новым годом случилось. Славка как раз ушёл в очередной запой, а у них концерт, всё уж было отрепетировано, готовы были спеть без сучка, без задоринки, ждали комиссию на прослушивание, у завклуба как раз аттестация. Она в истерике бьётся, Славку всяко-превсяко обозвала, ругала в чём псы не лачут, а заодно и хору доставалось, мол, потатчицы вы старые, балуете его, суёте то денежку, то чекушку, один, видите ли, парень живёт, жена от него уехала, мать умерла. А кто виноват-то, что один? Баб одиноких полно, так ему, прохвосту, царская особа нужна.
Но ругай-не ругай, а Славка же из-за этого не проспится и на концерт точно уже не придёт. И что делать? Кто-то и подсказал, что на краю деревни городской дачник дом купил, в клубе нашем бывал, кое-что играл, может и справится.
Снарядили целую команду баб, чтобы идти и дачника уговаривать, благо, он на новогодние каникулы пораньше заявился, уже и дымок у него над трубой видели, дом отогревает. Дачник на удивление быстро согласился и в тот же вечер пришёл на репетицию. Поперебирал, поперебирал новый, горящий разноцветными огоньками инструмент, и отставил его в сторону:
- Нет, барышни дорогие, на этом инструменте я вам ничего не подыграю, мне бы старый, на котором я вам летом играл…
Завклуб заволновалась, начала его уговаривать, мол, инструмент такой им специально выделили, чтобы она перед комиссией не ударила в грязь лицом, потому как там ещё и из области представитель будет. Но дачник оставался непреклонным:
- Хоть из Москвы давайте представителя, а я могу подыграть вам только на старом…
А чего делать? Нечего. Пришлось соглашаться.
Завклуб отперла дверь и шагнула в подсобку, чикнула светом и заревела. Женщины столпились около двери. А она и слова выговорить не может. Только показывает рукой на стеллаж, где раньше баян стоял. В том-то и дело, что стоял, а тут все увидели, что стеллаж пустой.
- Украли! Украли, – завопила завклуб, растолкала весь свой хор и, что есть мочи, понеслась к участковому. А женщины, поняв, что никакой репетиции не будет, обиженно покивали смущенному дачнику и потихоньку потянулись по домам.
Ольга Тимофеевна сразу всё поняла, но, жалея Славку, аккуратно постучалась в его калитку. Он вышел всклокоченный, но на удивление трезвый. Она его и огорошила прямо в лоб:
- Не пропил ещё баян-то?
Славка вылупил на неё свои цыганистые глаза.
- Баян? Какой баян? Ты чего, Тимофеевна, белены объелась?
- Я-то, может, и объелась, а вот ты чем опился? Совсем совесть потерял? У родного коллектива баян украсть? Украсть и пропить… Да чего я разглагольствую-то, завклуб к участковому побежала, сейчас к тебе придут и в город… А там уж… Ну, ты сам понимаешь…
И пошла домой. Но едва Ольга Тимофеевна успела отпереть калитку, как на крылечко влетел раздетый Славка, подмышкой он нёс завёрнутый в материнскую шаль баян.
- Ничего я не пропил, вот он, взял по глупости, думал, будет когда тоскливо, я и поиграю, всё равно ведь там без дела стоял, а я на нём лет двадцать отыграл, сроднились мы с ним… Тимофеевна, похрани его, а я потом выберу момент и поставлю незаметно на место…
Послышался скрип снега, это завклуб вела участкового, значит, он пошёл осмотреть место преступления, а подозреваемого и свидетелей будет опрашивать на другой день. Тимофеевна подхватила у Славки баян и, не заперев калитку, спустилась с крыльца.
- Ты куда, Тимофеевна? Сдашь меня? У, старая ведьма, пожалеешь…
Но Тимофеевна уже не слышала его лепет. Участкового с завклубом она догнала на крылечке.
- Петрович, чего она дурака-то валяет? Вот её баян, не отгрызла я у него ни один уголок. Раньше всё время давали на свадьбах поиграть, вот Славка и дал мне на юбилей…
- Что ещё за юбилей? – строго спросил Петрович.
- Так я же тридцать первого родилась, а никогда не праздную, потому что у нас в этот день обычно концерт, а праздную в Рождество, и вы с женой приходите, думаю, что весело будет…
Участковый глянул на Ольгу Тимофеевну с подозрением.
- Точно юбилей? А не врешь? Покажи паспорт!
- Да нет у меня его с собой, завтра принесу, вот те крест, принесу…
- А чего он меня не предупредил, что дал тебе баян? – будто только что придя в себя, вмешалась завклуб. – Можно опять идти дачника уговаривать?
- Да зачем же дачника-то? Славка нам сам подыграет, я его сегодня видела, трезвый, как стёклышко…
Участковый опять с подозрением глянул на Ольгу Тимофеевну.
- А зачем ты, Тимофеевна, к нему ходила среди ночи?
- Какой ночи? Я вечером его видела, он собаку кормил…
- Про собаку вспомнил? Значит и правда трезвый… Ладно, продолжим расследование завтра.
А на завтра никакого расследования не было, с утра приехала комиссия, пока её по деревне водили да местные достопримечательности показывали, пока кормили да песнями ублажали, всем было не до Петровича, а к концу вечера уже и ему было не до баяна.
Славка в этот вечер играл, как Бог. Комиссия осталась довольна, аттестация состоялась.
А вскоре закрылся деревенский клуб, хористки начали переселяться кто в мир иной, кто к деткам, а Славку понесло по жизни.
И вот вернулся.
- Хоть снова спевки затевай, - пошутила Тимофеевна.
- А что, надо подумать, - отозвался Славка, - можно ведь и по избам собираться. Я готов…
Дорогие читатели! Буду благодарна, если поделитесь моими рассказами с друзьями в своих социальных сетях (стрелочка внизу рассказа)! Лайки и комментарии приветствуются!