После крушения Советского Союза новая Россия приступила к поискам новой идентичности. Тогдашней элите и провластным общественным группам казалось, что время идеологий кануло в Лету, и новую Россию нужно строить по западным лекалам, которые просты и понятны: демократия, свободная экономика и права человека.
Однако это оказалось непросто по ряду причин. Первая причина – неизжитое имперское сознание большинства постсоветских людей. Россия – многонациональная страна, и сформулировать общие для населяющих её народов исторические корни и современные потребности в сохранении единого государства было нелегко.
Ещё труднее оказалось избавиться от ощущения превосходства русского народа над остальными, от уверенности в правильности и справедливости всего, что делали предки, будь то при Иване Грозном, Петре I или Сталине. Это чувство укоренено чрезвычайно глубоко: оно восходит к идеологии «Москвы – Третьего Рима», российской версии византизма и наследию Золотой Орды. Это наследие за столетия полузабылось и скукожилось до единственной идеологемы: «Мы – лучше всех». Эта аксиома не только определяет тональность литературы и кино, исторических книг и учебников: она диктует реакции на всё происходящее здесь и сейчас. Устойчивость этой аксиомы, помноженная на непривычку к критическому мышлению и рефлексиям мешали строить Россию как современную демократическую страну.
В «лихие», но либеральные 1990-е мы постоянно сталкивались с болезненным отношением к происходящему в стране и мире. Например, страны Балтии и Польша требовали от России, как наследницы СССР, репараций и извинений за совершённые в советский период преступления. Типичной реакцией постсоветского россиянина было возмущение: «Да как они смеют?!». И дальше шли рассуждения на тему освобождения этих стран Красной Армией от нацистов, о том, сколько там построено на советские деньги, а теперь… И т.д. Это горячо обсуждалось не только в СМИ, но в коллективах, и на семейных застольях. Почти никогда нельзя было услышать, что освобождение Красной Армией обернулось для этих стран аннексией либо превращением в протекторат, что т.н. «помощь» СССР сопровождалась навязыванием советской модели. А уж про депортации и Катынь практически не вспоминали – это было как бы неприлично. Поэтому те попытки отрефлексировать прошлое, которые предпринимались российскими властями, встречали глухое (и не очень) недовольство широких масс. Эти массы были недовольны признанием Катынской трагедии как преступления советского НКВД, извинениями за Пакт Молотова-Риббентропа, выражением сочувствия народам Кавказа за избиения и депортации времён Кавказской войны.
Интересно, что большинство возмущавшихся вовсе не считали, что поляков в Катыни действительно расстреляли немцы, что секретный протокол к Пакту Молотова-Риббентропа – подделка, а черкесов солдаты Барятинского не убивали, а дарили им цветы. В мировоззрении, основанном на тотальном превосходстве русского народа (а следовательно, всего, что он делал), нет места извинениям. Поляки, эстонцы и прочие недовольные в рамках этой логики просто не имеют права возмущаться тем, что делали существа высшего порядка, а требовать извинений – это сродни богохульству.
Это отношение копирует позицию Сталина, которому чрен руководства компартии Югославии Джилас пожаловался на убийства, грабежи и насилия, творимые солдатами Красной армии в Белграде. «Великий вождь» взбесился: «И эту армию оскорбил никто иной, как Джилас! … Разве он не может понять бойца, прошедшего тысячи километров сквозь кровь и огонь и смерть, если тот пошалит с женщиной или заберет какой-нибудь пустяк?». То есть в его картине мира югослав не имел морального права возмущаться грабежами и изнасилованиями югославок – потому что их творили советскими солдаты, т.е. высшие существа. И это мироощущение усвоила большая часть советских людей, а часть постсоветских - сохранила.
Для оправдания СССР, советских людей и всего, что они творили – а появившийся после падения советской власти литературе было множество обвинений в адрес советских лидеров, чекистов, военнослужащих и обычных советских граждан – необходимы были враги: те, кто априори «хуже» нас, и вечно замышляют зло против России и русских. Если в советское время дуалистическая картина мира была проста – против нас фашисты, а затем американские империалисты и их приспешники/наймиты, то после 1991 г. эту картину конструировали заново.
Главным обвинением в адрес США и Запада был, разумеется, устроенный им «развал СССР». Как можно было развалить изнутри (а СССР якобы развалили руками «агентов влияния») закрытое от внешнего мира государство, нашинкованное чекистами и стукачами, объяснить невозможно. Но советские и постсоветские люди не дружат с логикой (её в школе не преподавали), их устраивают только предельно простые объяснения всего сущего.
Главное обвинение в адрес Запада в 1990-е обрастало более мелкими, но запоминающимися. Одним из них была фальшивка под названием «План Даллеса», согласно которому американцы якобы подрывали мораль советских людей, навязывая им разврат и культ потребительства. Хотя любому образованному человеку понятно, что эту фальшивку мог сочинить только советский человек, не знакомый с американскими СМИ (американцы, побывавшие в СССР, как раз возмущались безудержным вещизмом, развратом и упадком морали), миллионы россиян верили в эту чушь.
Как верили и в то, что Маргарет Тэтчер говорила, что СССР достаточно иметь 45 миллионов жителей, а остальные не нужны (на самом деле не в её речи, а в подготовленном для неё докладе о советской экономике говорилось, что производительно трудятся только работающие в энергетике и некоторых смежных отраслях – те самые 45 миллионов с членами семей). И в слова Мадлен Олбрайт о несправедливости того, что богатая Сибирь принадлежит России (такого факта, разумеется, не было). И в то, что иностранные капиталисты хотят захватить российские природные ресурсы (хотя им гораздо выгоднее по дешёвке скупать их у отечественных производителей, что они и делали во времена СССР – никакой ответственности, никаких инвестиций, и цены устанавливают они – покупатели).
Одновременно из истории СССР вымарываются фундаментальные факты, свидетельствующие о сотрудничестве с Западом, и особенно о помощи Запада (в первую очередь США). Забыта американская помощь голодающим Поволжья, спасшая жизни от 6,5 (советские данные) до 10 (данные США) миллионов советских граждан.
Верхом непристойности считается упоминание о том, что все крупные заводы и фабрики в Первую и Вторую пятилетки были спроектированы иностранными (в основном американскими) компаниями, которые же руководили строительством, одновременно обучая советских инженеров и рабочих. Изо всех сил умаляется роль ленд-лиза в победе Красной армии. И, наконец, вытеснены из памяти «ножки Буша» - продовольственная помощь США в 1992 г., на которую американцы потратили $42 млрд., и без которой нам пришлось бы пережить голод, сопоставимый с поволжским 1921-го.
Поскольку Великая Отечественная война в постсоветское время превратилась в чуть ли не единственный символ национального величия, вокруг неё тоже образовались самые нелепые мифы. Основной их сутью было то, что чуть не вся Европа воевала с СССР на стороне Гитлера. Из статьи в статью кочует ложь о сотнях тысяч французов и поляков в рядах вермахта и СС (первых в вермахте не было, а в СС – 28 тысяч, или 6 тысяч единовременно, а поляков не было совсем – это запрещалось нацистскими законами). Появилось множество материалов об эстонцах, латышах, литовцах и западных украинцах, воевавших на стороне Гитлера – и почти нигде не было даже попыток объяснить, почему так произошло. У неспособного с логическому мышлению читателя возникает стойкое ощущение, что переход этих народов на сторону Германии связан с их отрицательными качествами – т.е. опять мы сталкиваемся с делением на полноценных (русских, восточных украинцев и белорусов, которые якобы по факту тоже русские), и неполноценных прибалтов и галичан.
Под гнётом всей этой мешанины, основанной на дуализме «мы – хорошие, они – плохие», да ещё под напором ностальгии по СССР правительство России в самое демократическое десятилетие 1990-х на внешнеполитической арене вело себя, частью как уменьшенная копия СССР, частью - как империя русского народа. Уже в 1992 г. Москва оказала военную помощь Приднестровью, Абхазии и Южной Осетии, хотя конфликты в этих регионах были спровоцированы ещё в советское время, и к новой демократической России не имели касательства. Поэтому же рижские и вильнюсские ОМОНовцы были приняты Россией и трудоустроены в силовые структуры. Хотя их деятельность в Латвии и Литве являлась вооружённой борьбой за власть местных компартий, опять же не имевших отношения к России.
В 1990-е, у граждан России с постсоветским, имперским сознанием появились и новые поводы для обид на Запад. Началось возмущение из-за того, что после роспуска Варшавского пакта и распада СССР блок НАТО не был распущен. Вывод делался такой: Запад – не против коммунизма, он против России в принципе. Значительная часть российских политиков и общества поддержали Сербию и сербские формирования в Хорватии и Боснии. Эти люди воспринимали сербов как «младших братьев», так же страдающих от распада своей маленькой империи в результате происков Запада, как и русские страдают от распада СССР. Движение в поддержку сербов было длительным и мощным – от дипломатической поддержки и примаковского «разворота над Атлантикой» до участия в войне российских добровольцев. Во время югославского конфликта в России сработала ментальная система опознавания «свой – чужой»; православные сербы, демонстрировавшие приязнь к России, вели захватнические войны в Хорватии и Боснии, и жестоко подавляли сопротивление косовских албанцев. Но для значительной части российского общества противники сербов – неправославные, к тому же не выказывавшие симпатий к России – не заслуживали справедливости. Поэтому зверства сербов в Сребренице или массовые изгнания сербами косовских албанцев в России мало кого возмущали. У нас к этим трагедиям относились так же, как к жестокостям НКВД: во-первых, этого не могло быть потому, что сербы (как и мы) добрые, а во-вторых, даже если это и правда, то так им (боснийцам и албанцам) и надо.
Растут, как на дрожжах, исторические мифы, в которых мы – хорошие, а ОНИ, прежде всего англосаксы – изверги. Это ОНИ были колонизаторами, а к нам все добровольно присоединялись (скажите это татарам или чукчам). Это ОНИ занимались работорговлей (а как же с работорговлей в Сибири?). Это ОНИ истребляли индейцев, а в России не исчез ни один народ (в учебниках истории анаулы, камасинцы, омоки и маторцы просто не упоминаются). И откуда же в США после «геноцидов» взялось 5 с лишним миллионов индейцев?
Русские вовсе не хуже других. Но и не лучше. ОНИ были колонизаторами – как и мы. ОНИ были работорговцами и рабовладельцами – как и мы. ОНИ виновны в гибели и страданиях коренных народов – как и мы. Но ОНИ об этом пишут и говорят открыто, и изучают в школах и вузах всё, включая преступления предков. А мы – нет. Мы себя только нахваливаем, а ИХ проклинаем.
Тут дело даже не во лжи, а в присвоении права на ложь. Существам высшего порядка позволено лгать потому, что они – выше таких человеческих понятий, как правда, ложь и справедливость. Они – для низших. Которыми являются всевозможные ОНИ. Точно так же некоторые исламские экстремисты обосновывают собственное право на ложь: «неверным» и вообще всем, кто не участвует в их джихаде, лгать можно.
В 1990-е появился и начал внедряться в общественное сознание термин «русофобия». На бытовом уровне он выглядит так: «Они (поляки, эстонцы, англичане, американцы, эстонцы) нас не любят и не уважают». При этом миллионы русских, вернувшиеся из этих стран, ничего похожего не чувствовали. Потому, что одни ожидали от иностранцев особого к себе отношения, политических симпатий, которые почему-то называют «любовью», и уважения. Другим же было достаточно обычной корректности, и никакого особого отношения к себе они не требовали.
Любовь к Родине не требует обоснования – она просто или есть, или её нет («Люблю отчизну я, но странною любовью! Не победит ее рассудок мой…» - М.Ю.Лермонтов «Родина»). Это очень личное чувство, и ожидать, а тем более требовать от другого человека, да ещё иностранца, несерьёзно. А вот уважение – другое дело. За что эстонцу, американцу, бурундийцу или непальцу уважать Россию? За Пушкина и Толстого, которых они не читали? За «братскую помощь СССР угнетённым народам», о которой они не слышали? За победу над нацистской Германией – так они об этом тоже не знают, зато где-то читали, чем немцев победили американцы с англичанами. У поляков и эстонцев вообще свои счёты к России и СССР, которые можно признавать или осуждать, но они есть. Чтобы жить в мире, с этим придётся считаться, а не строить из себя вечно обиженных. Американцы в Латинской Америке постоянно сталкиваются с ненавистью, да и в других частях света это нередко – и ничего. Да не любите, не уважайте меня сколько угодно – это ваше право, но если вы меня тронете – ответит 6-й (или там 7-й) флот США. И это нормально. Англичанин в Индии или француз в Африке тоже часто сталкивается с неприязнью – и прекрасно понимает, откуда она растёт, и не пытается заехать в ухо тем, кто помянет ему ужасы колониализма. Но если поляк или литовец не захочет ответить русскому на русском языке, тот зачастую вскипает: да как он смеет? Мы же их от немцев освободили! А то, что сами они так не считают, соотечественника не интересует. На указания на недостойное поведение соотечественников (в 1990-е оно было довольно массовым, и только позже начало сходить на нет) – взрыв негодования: а они (англичане, немцы и пр.) не лучше! Но ведь вам указывают, что это ваши земляки – не англичане, не немцы - нажрались, подрались, что-то стырили, наорали на детей и т.д. Англичанам и немцам об их проделках тоже скажут, но не вам. И как немецкое пьянство или английский мордобой оправдывает вас?
Пресловутая русофобия – это несоответствие требованиям относиться к русским как к высшим существам, отрицание богоизбранности России. Недаром идиотский стих Тютчева «Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить: У ней особенная стать - В Россию можно только верить» известен каждому в нашей стране. Он наиболее кратко и полно отражает идею богоизбранности. А всё, что идёт с ней вразрез – соответственно, русофобия.
***
С начала XXI века в России нет-нет, да и заговорят о необходимости государственной идеологии. А она никак не появляется. То объявляют таковой «суверенную демократию», то мелькнёт даже какой-то «либеральный империализм», то вылезает консерватизм с «духовными скрепами» (как будто носитель «скреп» может иметь яхту размером с авианосец, и платить копейки своим рабочим). Потом, видно, кремлёвские политтехнологи выдохлись, и объявили государственной идеологией патриотизм. Который и есть («…Люблю - за что, не знаю сам…»), а значит, не может требовать ни покорности властям, ни участия в их проделках. «Многие склонны путать два понятия: «Отечество» и «Ваше превосходительство», – писал истинный патриот России, Михаил Салтыков-Щедрин. Но это его высказывание, в отличие от тютчевского «Умом Россию не понять…» в школах не учат, и знает его гораздо меньше людей.
Но к 2020-м гг. национальная идеология всё-таки сложилась – в максимально простом виде. «Мы – самые лучшие; весь мир против нас; все обязаны нас любить и уважать, а также подчиняться нам». Этакая краткая выжимка из идеи «Москва – Третий Рим, а четвёртому не бывать». Причём если третьеримская идея возникла в XV веке, в то время не была чем-то исключительным (в других странах тогда тоже бытовали идеи исключительности), и базировалась на православном богословии, то в современном мире выжимка из неё выглядит архаично, нелепо и безосновательно.