Все жалели Савелия.
А он никого не хотел видеть.
Без Ленки было всё не так. Женька постоянно спрашивал:
— Мама! Где мама?
Плакала маленькая дочка Алёнка.
Гуля намучилась с ней. Не могли ни спать уложить, ни покормить.
Две недели прошло с того момента, как Лена, открыв всего лишь один раз глаза, вскрикнула и опять их закрыла.
Егор винил себя в её смeрти.
"Кромка льда" 41 / 40 / 1
Тревога нарастала. Волки осмелели и стали подходить близко к поселению. Бывало, что и выли прямо рядом с землянками.
Настя, в связи с этим, взяла к себе всех женщин с детьми. Стало тесно, но весело.
Дети постарше смотрели за маленькими, пока их матери ходили работать.
В середине февраля не удалось отбить у волков шестерых мужчин.
Лукьянов поехал в райцентр отчитываться за погибших. Вернулся чернее тучи.
Сказал, что в планировании на начавшийся год, о них забыли, и теперь переселенцы находятся на самообеспечении.
А в предыдущий год давали зерно, муку, картошку.
Лукьянов написал прошение об увольнении. Отказали.
— Ты теперь для них и Бог, и отец, и мать, Илья Ильич. Так что вали обратно, будут новости, сообщим.
Лукьянов решил всё же сбежать. В райцентре сел на автобус. Проехав около получаса, попросил высадить его в поле. Побрёл в сторону райцентра. По пути его подобрала попутная машина.
Винил себя за слабость, за страх, за трусость.
Когда подходил к поселению, на сердце стало теплее.
Вот они, ставшие уже почти родными люди. Люди, которые не бросили умирать, а выхаживали, несли на руках, оберегали. Подумал тут же о своих начальниках. Сплюнул брезгливо.
— Вам бы, свoлoчи, сюда, да прямиков в волчью пасть. Как нам здесь без муки, без зерна?
Усмехнулся Илья Ильич.
— Спасибо, что зарплату не отобрали!
Он посмотрел на небо и перекрестился.
— Тьфу ты, — выругался он. — Чуть что, сразу крест на себя накладываю.
***
Ноябрь. 1938 год.
— Тс-с-с, затихни маленько. Слышишь?
Сенька пожал плечами.
— С собаками идут, ищут кого-то. А ну зажми пасть Бурану, да посильнее, — скомандовал Иван Иванович.
Сенька метнулся к собаке. Та подумала, что с ней играют. Заскулила.
Тотчас всё разнеслось эхом по тайге.
— Вот чёрт, — выругался Иван Иванович. — Уходить надо. Не к добру это всё! Тут отродясь никого не было. Мой это лес! Я ещё ходить не умел, ползком тут всё изучил. Давай уже, поторапливайся!
Сенька испугался, даже захныкал.
— А ну молчать! — прошипел Иван Иванович. — Нас уже и так определили, вот считай строго до 100 и первая собака набросится на нас.
Так и вышло.
Среди многолетних сосновых стволов показались трое. Четыре собаки с лаем окружили Сеньку и Ивана.
— Вот они беглецы! — выкрикнул один.
— Молчать, — заорал другой и собаки перестали лаять.
— Да какие они беглецы? — возмутился третий. — У нас в ориентировке три мужика ростом под два места. А тут ребёнок да старый дед.
Первый усмехнулся.
— Ну и чё? Кто проверять приедет? Напишем, что двоих нашли.
Иван Иванович вдруг дёрнулся, выставил ружьё вперёд. Но не успел выстрелить.
Пуля, выпущенная «гостями», сбила его с ног.
Попала пуля ниже колена.
Иван Иванович корчился на снегу и выл.
— Тащите его до повозки. Пацана связать, собаку на поводок.
Сенька онемел от страха.
— Кто ты и откуда? — допытывались у него мужики.
Но мальчик молчал.
Иван Иванович затих.
Иногда Сенька слышал какой-то хрип в его груди. Хотелось плакать.
Он взял Ивана за руку, крепко в неё вцепился.
Ехали на повозке, казалось, вечность.
Ивану Ивановичу забинтовали ногу.
Мужчина сидел с опущенной головой и бормотал себе под нос:
— Совсем старый стал. Ни на что не гожусь.
Закончился лес, пустынная снежная долина простиралась довольно долго.
И вот на горизонте показались первые строения: низкие бараки. Уже ближе было видно, что они окружены высоким забором с колючей проволокой.
На допросе Иван Иванович сказал, что он не беглый, а живёт в этом лесу с рождения.
— Так и запишем, — говорил следователь: — Я, Андрей Николаевич Глухарёв, бежал 16 сентября 1938 года. Со мной вместе увязался Щукин Олег Никанорович и Семёнов Сергей Иоаннович.
В тяжёлых условиях Семёнов погиб.
Я и Щукин были пойманы в тайге. Осознаю всю ответственность за ложные показания.
Иван Иванович усмехнулся:
— Как вы всё повернули-то! А теперь без шуток и прибауток. Домой когда можно?
— Что значит домой? — удивился следователь. — Срок отбудешь, тогда и домой. У тебя шестнадцать лет и десять за побег. У Щукина двадцать лет и десять за побег.
— А кто Щукин? — Иван Иванович смотрел на следователя с удивлением.
— Как кто? Вот он! Сидит с тобой рядом! — следователь показал на Сеньку.
С того дня Сенька больше не сказал ни слова.
В бараке, куда привели Ивана и Настиного сына было полсотни человек.
Кровати стояли в три яруса.
Места Сеньке и Ивану не нашлось. Им постелили под окном матрац, выдали одеяла.
Из щелей дуло. Иван Иванович просил вместо тюремной робы отдать ему тулуп и штаны, а также Сенькину шубу. На что ему лишь покрутили у виска.
На территории тюрьмы было три цеха.
В один из них определили «сбежавших».
Ивана посадили за выжигательный аппарат. По трафарету он выжигал рисунки и надписи на разделочных досках: слава передовикам производства, мы построили новую жизнь и прочее.
Сенька помогал. У него даже лучше получалось.
Кормили на удивление хорошо. Но Иван Иванович ел мало, сильно похудел. Некогда ему было забивать желудок едой. Он всё думал о Егоре и Насте, беспокоился об онемевшем Сеньке.
Когда приходило начальство, возмущался, что попал сюда незаконно. Его никто не слушал.
Лишь улыбались ехидно.
— Молчишь… Бедный мой ребёнок. Дед виноват перед тобой и твоей матерью. И выбраться нам отсюда невозможно, и весточку им не передать. Круто как повернулась моя жизнь. Ох, как круто… — часто говорил он Сеньке.
Историю о том, как Иван Иванович попал в бараки, знали, кажется, все заключённые.
Сочувствовали. Те, кто уже давно был не на свободе, интересовались, как там живётся при новой власти.
— Да мне хоть власть, хоть сласть… Я при любой жил и лесом кормился. И даже если бы чёрт пришёл к власти, на меня никак бы это не повлияло. В райцентре как жили, так и живут.
Людям какая нынче разница оттого, кто у них песца купит? Можно жить, можно… Но не всем дано подстроиться. Вот от этого все беды. Я, слава богу, подстроился, — отвечал Иван Иванович.
— Подстроился ты хорошо, — посмеивались заключённые. — Ни за что ни про что в тюрьму загремел.
— А вы смотрите иначе, — спорил Иван Иванович. — Я не сдох в тайге, а живу в тепле и накормленный. А работать и тут надо, и там нужно было. Так вот… Моя совесть чиста. Мальчишку только жалко и мать его.
В феврале 1940 года бараки подняли ранним утром по тревоге. Велели всем построиться. Делали перекличку.
— Комаров!
— Я!
— Богомолов!
— Я!
— Глухарёв!
Тишина.
— Глухарёв!
— Да тут он, — ответил кто-то.
Тот, кто делал перекличку, аж завизжал.
Подбежал к Ивану Ивановичу.
— Глухарёв!
Иван Иванович усмехнулся и сказал:
— Горшунов я…
Проверяющий посмотрел на список, потом на Ивана.
— А что ты тут делаешь?
— Работаю, — спокойно ответил Иван Иванович.
— Пойдём, разберёмся, — голос проверяющего стал мягче.
Он взглянул на надзирателей барака, они стали отводить глаза.
В комнате Иван Иванович и Сенька сидели около шести часов.
У Ивана Ивановича спросили о наличии родственников.
— Конечно есть, — обрадовался он. — Дочка Катюшка, зять Мирон, внук у меня по партийной линии известен.
— Опознания дождёмся, потом решим, — сказали Ивану. — А мальчонка чей?
— А ничей, — ответил Иван. — Сирота он. Живёт со мной в лесу. Не обижен он ни едой, ни ночлегом. Вот только онемел парнишка от такой несправедливости.
Через две недели Ивана Ивановича и Сеньку разбудили посреди ночи.
Велели одеться и ждать.
Прождали до утра. Утром всех погнали на работу.
Иван Иванович нервничал. Побрёл к своему рабочему месту, Сенька хвостиком за ним.
Уже к обеду прибежал надзиратель, даже снял шапку перед Иваном и сказал:
— Не знаю теперь как тебя звать-величать. Забирай своего сироту и дуй за мной.
Иван Иванович оставил работу. Взял Настиного сына за руку.
Когда вошёл в допросную — обомлел.
За столом сидел его зять Мирон.
Мужчина бросился к Ивану Ивановичу, обнялись. Сенька прижался к ним тоже.
Мирон похлопал Сеньку по плечу и сказал:
— Вот мать-то обрадуется!
— Мать? — удивлённо спросил тот, кто вёл ту перекличку.
— Мать, мать! Она в лесу чуть с ума не сошла.
— Та-а-а-к… А мне тут о сиротах рассказываете.
Мирон усмехнулся:
— Ты, начальник, следствие своё закрывай. Я тебе родство предоставил. Молись, чтобы вас тут с довольствия не сняли, да за станки не посадили. А то за подлог документов ого-го сколько вам грозит!
Когда вышли на волю, когда закрылась калитка, Иван Иванович обернулся и от души плюнул в сторону тюрьмы.
— Фух, — произнёс он. — Сколько пожил, сколько всего видел, теперь и тут побывал.
— Нашёл чем гордиться! — возмутился Мирон.
— А что… — задумчиво ответил Иван Иванович. — Гордиться есть чем! Катьку за нужного человека замуж выдал, она в свою очередь внука подарила. А внук уже и деду помог. Вот такие Горшуновы дружные! Через полмира деда нашли. Чудеса! Вот только Бурана жалко...
Продолжение тут