– Николай Максимович, хочу спросить вас про мечту: ваши мечты больше похожи на цели, они такие, достигаемые. А сейчас о чем вы мечтаете?
– Я всегда мечтаю об отпуске. Вы не представляете, я так люблю безделье.
Я долго работал с величайшим танцовщиком Большого театра Николаем Фадеечевым, он много лет был моим педагогом-репетитором. И как-то на репетиции я облокотился на рояль и говорю, что-то устал, не хочу больше. А он мне: какое счастье, наконец.
Потому что он все время меня просил – Коль, ну не рвись, не бери так много. Потому что я всегда был везде, исполнял за себя, за «того парня», все замены много лет танцевал только я и так далее.
В общем, в какой-то момент «моторчик» начинает говорить – хочется полежать.
– А откуда у нас вот эта тяга к культуре в новогодние праздники, каждый год одно и то же, что нужно прийти на балет. Не хватает билетов и сумасшедшие цены?
– Ну, это введено в последние годы, я считаю, абсолютно искусственно. Я почему вам говорю, если вы возьмете и пойдете в библиотеку Большого театра (около музея она) и посмотрите, ведь дело в том, что те же 28 спектаклей, 30 «Щелкунчиков» проходили и раньше. Но их начинали показывать с конца ноября. Но не каждый день. Всегда перерыв делался. Потому что понимали, что людям надо отдохнуть, восстановиться.
Так как я дневничок вел всегда балетный, там можно посмотреть, что параллельно со мной танцевал замечательный артист Юрий Клевцов. Мы были в тот период два основных исполнителя. И вот вывешивают «Щелкунчиков», там их 20 с лишним спектаклей. И мы танцевали так: он – я, он – я. Независимо от того, когда: утром спектакль, вечером. Причем еще почему-то в те годы исполнительниц Маш было больше. А вот принцев было четыре, но танцевали основную массу спектаклей мы с ним. Но это не было вот так вот блоком, как сегодня.
Ажиотаж в Большой театр был всегда. Вы поймите, даже в 90-е годы, когда на площади Большого театра стоит РАМТ и Малый, вот те были полупустые. Даже иногда там на сцене было больше народу, нежели в зрительном зале. В Большом театре всегда все было продано. Колонны и люстра. И каждый раз, когда кто-то из руководителей рассказывает, что он такой хороший руководитель, у них аншлаг, – это вранье, в Большом театре не было никогда не аншлага. А тем более сейчас.
Я давно это сказал, но это приобретает все больший смысл. Успех спектакля – когда после антракта возвращается хотя бы ползала. Ведь стыдно иногда смотреть в третьем акте. Сидит четверть зала. Потому что партер просто пустой. Когда я танцевал, никогда не мог себе этого представить, что я могу такое увидеть в Большом театре.
Понимаете, этот ажиотаж создан абсолютно искусственно. Но появился он благодаря опять-таки русскому грузину, Баланчивадзе Георгию Мелитоновичу (Джорджу Баланчину). Он, уехав в Америку, открыл школу. Потому что в Америке своего балета тогда не существовало. И ему надо было зарабатывать деньги. Он поставил, на примере того, что помнил в России, такой же спектакль, где были дети и взрослые. Этот спектакль по сей день идет в «Нью-Йорк Сити балет», труппа, которую он создал. И это у них прошло с таким коммерческим успехом, что они показывали этот балет всю неделю. А потом стали каждый год так делать. И вот это как цепная реакция прошла по миру, особенно в США. Вы сегодня не найдете даже простую школу, чтобы там не шел балет «Щелкунчик».
В моем поколении были артисты, которые жили за счет «Щелкунчика», они выступали и зарабатывали только в зимний период. А потом весь год неплохо жили. Не знаю как сейчас, но такое было, это Christmas time, это самое лучшее время для заработка.
Есть забавный анекдот про то, как одного из артистов театра Сац, где тоже идут «Щелкунчики», голливудский продюсер, посмотрев спектакль с ним, пригласил на съемки в Америку. И говорит, что там съемки идут с середины декабря до середины января. А наш артист отвечает, я не могу, у меня елки. Понимаете? Вот такое, это самое хлебное время для артистов вообще. Они зарабатывают.
– Вы отслеживали сколько стоил билет на «Щелкунчик» в Кремле, есть ли у вас какой-то...
– Вот вы знаете, у нас в данной ситуации, с одной стороны, была просветительская деятельность, с другой стороны, мы должны давать отчет, мы зарабатываем. Но, насколько я понимаю, те цены, которые были за этот «Щелкунчик», за наше выступление, – по московским меркам это не критичная сумма.
– Доступная.
– Конечно, доступная.