Статья Мэри Сайкс Уайли (Mary Sykes Wiley, Ph.D., главный редактор журнала The Family Therapy Networker). Перевод Дарьи Кутузовой, под редакцией Елены Климовой
Австралийский психотерапевт Майкл Уайт стал всемирно известным не так давно. Он сам говорит, что подобная знаменитость расстраивает его и смущает: «Прилетаешь в очередной город проводить семинар, а организатор семинара встречает тебя в аэропорту и говорит что-нибудь вроде: «Мы нашли для демонстрационной сессии семью с такими проблемами – ни в сказке сказать, ни пером описать! И, кстати, в зале будет около 500 участников-наблюдателей»». Таким образом Уайт, в настоящий момент наиболее яркий представитель терапевтического подхода, получившего название «нарративного», оказывается вброшен в невозможную, невообразимую ситуацию, а зрители, затаив дыхание, ждут терапевтического чуда. Весь этот ажиотаж вокруг его новообретенного статуса Уайта удивляет и раздражает; Майкл утверждает, что в том, что он делает, нет никакого волшебства. «Я всего лишь дотошный и скрупулезный, — говорит он, — и не понимаю, почему люди думают, что лучший способ чему-нибудь у меня научиться – это наблюдать, как я в течение всего лишь одной сессии буду иметь дело с самой сложной ситуацией, которую они для меня специально подыскали». И добавляет: «Ведь представление о том, что у меня-де есть все ответы, совершенно не соответствует духу этой работы».
За последние десять лет у Майкла Уайта появилось множество последователей по всему миру, как среди опытных пожилых терапевтов, так и среди молодежи. Они уверены, что Уайт может поделиться чем-то очень важным, что жизненно необходимо сейчас не только психотерапевтическому сообществу, но и специалистам «помогающих профессий» в целом.
Так что же возвело его в ранг «просветленных»? Уж точно не стиль ведения терапевтических бесед. Сессии Уайта совершенно не похожи на показательные выступления признанных львов клинического перформанса, которые горделиво входят в центр дисфункциональной семьи и за одну сессию – находчиво и с юмором — преображают ее в маленькое королевство любви и гармонии. Манера Уайта очень далека от этого. Он ведет интервью размеренно, то и дело возвращаясь к тому, что только что было сказано (некоторым наблюдателям кажется, что беседа движется безумно медленно). Образ терапевта, который транслирует Уайт, — это воплощение уважительной любознательности, заботливости в сочетании с педантичностью, почтительностью, иногда даже церемонностью. В своих беседах он движется обходными путями, его речь представляет собой эксцентричную смесь непринужденного дружелюбия и политкорректности. Трудно представить себе, что в каком-нибудь учебнике психотерапии могут появиться в качестве примера следующие вопросы: «Знаете ли вы, каким образом вас вовлекли в столь захватившую вас привычку мыслить именно так?», «Политика гетеросексуального доминирования и эйджизма маргинализует ваш способ бытия . Какие умения вы как пара развили в себе, чтобы мочь хранить и оберегать ваши отношения, несмотря на подобную маргинализацию и сложные жизненные ситуации?» [здесь Уайт, очевидно, обращается к пожилой гомосексуальной паре, — прим. перев.], «И каково сейчас Нервной Анорексии, которая пыталась завязывать вам глаза, видеть эти достижения, позитивные изменения в вашей жизни? Как она себя чувствует, когда становится свидетелем этого?»
Во время сессий Уайт сидит, сгорбившись и уткнувшись в свои записи так, что его самого почти не видно. Он практически никогда ничего не утверждает и ни на чем не настаивает, он просто, часто повторяя ответы людей и записывая их, терпеливо задает вопросы, сотни вопросов. Подобно археологу, Уайт просеивает наносы впечатлений и воспоминаний, выбирая из них ничем не выделяющиеся осколки опыта; он ищет малейшие следы смысла, крохотные, драгоценные обломочки борьбы, поражения и победы, раскрывающие жизнь как таковую. И все это время он упорно ведет записи, иногда даже просит рассказчика говорить помедленнее, чтобы тщательно, ничего не упуская, записать все.
В то же время этот терапевтический процесс поражает своего рода «силой сцепления»; Уайт вежливо, но настойчиво вовлекает собеседников в разговор; он отказывается «сбрасывать их с крючка» даже если они много часов (или даже дней) молчат, не реагируют, неловко пожимают плечами или, как попугаи, повторяют «Не знаю, не знаю»… Уайт не позволяет людям, пришедшим к нему на консультацию, вновь сползти в тоскливую ночь несчастья. Он попросту отказывается сдаваться.
На одной из сессий, к примеру, родители очень застенчивой и одинокой девочки лет девяти-десяти рассказывают, как они пытаются упросить ее «слезть с ее привычного насеста» у телевизора и пойти погулять с папой. Если девочка и соглашается, то с исключительной неохотой. Она и идет рядом с ним очень-очень медленно… Папа говорит, что ему приходится идти гулять второй раз, чтобы прогулка стала для него тем, чем он хотел бы, — физической нагрузкой. Он огорчен и разочарован, он не знает, стоит ли результат затраченных усилий. В этот момент Уайт хочет узнать у самой девочки, что она чувствует. Но каждое слово из нее приходится «вытаскивать клещами». Уайт спрашивает:
— А ты всегда одинаково медленно ходишь, или по-разному медленно? Медленно, как улитка? Или медленно, как черепаха?.. Когда ты идешь гулять с папой, ты ходишь быстрее или медленнее, чем обычно?
После длинной паузы девочка шепчет:
— Наверное, медленнее.
— «Наверное, медленнее», — тут же откликается Уайт. – Значит, у тебя, как у автомобиля, несколько скоростей. Так ты ходишь медленнее потому, что не хочешь с ним гулять? Или как?
Девочка молчит, а потом, наконец, произносит:
— Потому что не хочу.
Уайт игнорирует этот ответ и спрашивает:
— Как бы ты могла помочь папе с его физической нагрузкой? Что для этого надо делать, продолжать ходить с ним гулять или перестать?
Девочка зевает. Опираясь на микроскопическое продвижение, достигнутое чуть раньше в этой же сессии (когда Уайт «вытащил» из нее еле слышное «да» в ответ на утверждение: «Ты ведь хочешь проявлять в жизни больше инициативы, а не просто быть пассажиром»), он спрашивает:
— А что бы ты хотела делать вместе с папой такого, что бы соответствовало этому новому направлению в твоей жизни? (Заметим, что пока никто, кроме Уайта, никакого «нового направления» не видит).
— Гулять, — шепчет девочка.
— То есть, «гулять» соответствует этому новому направлению? – настаивает Уайт.
Чтобы расслышать ответ «Да», надо очень постараться.
— Значит, соответствует, — с энтузиазмом продолжает Уайт. – И как бы ты хотела: чтобы он продолжал пробовать гулять вместе с тобой или чтобы он перестал пробовать?
— М-мм, — слышится в ответ.
— Скажи, как тебе больше нравится, — говорит Уайт. (Это самое требовательное его высказывание).
— Чтобы продолжал, — наконец говорит девочка.
— Это большое достижение, — заявляет Уайт, — потому что она определила для себя, что решение ходить гулять больше соответствует заботе о себе, нежели пренебрежению собой.
К концу следующей сессии девочка вовлечена в беседу гораздо сильнее (хотя то, что она выглядит «умной, яркой, открытой, общительной щебетуньей», замечает только Уайт). Она иногда смотрит на Уайта, застенчиво улыбается, и, к вящей радости родителей, совершенно однозначно, полными предложениями (пусть и коротенькими), отвечает на его вопросы. Родители очень рады тому, что их дочь, вообще практически никогда ни с кем не разговаривавшая, едва ли когда-то сообщавшая о своих предпочтениях, желаниях, интересах, намерениях, начинает, пусть робко и осторожно, произносить вслух, чего она хочет от жизни.
Некоторым практикующим специалистам может показаться, что работать таким образом – все равно что косить траву, срезая по одной травинке за раз, но мы полагаем, что более подходящая метафора – это промывание песка в давно заброшенном другими старателями золотоносном ручье. Медленно, тщательно, упорно Уайт просеивает песок, терпеливо извлекая из него практически невидимые золотые крупицы – и вот, незаметно и постепенно, ему удается собрать ошеломляющую своими размерами гору драгоценного металла. Очевидно, что репутация Уайта основывается не на бравурности его терапевтического стиля, а на удивительных моментах преображения людей, которых бы большинство терапевтов списало как безнадежных , на том, какие прозрения приходят к людям во время и в результате его работы с ними.
В кабинете Уайта появляется Мэри, молодая женщина, пережившая в детстве жуткое насилие. Ее только что выписали из психиатрической больницы с прогнозом: «летальный исход в ближайшие недели вследствие истощения». У нее анорексия. Мэри галлюцинирует, хочет покончить с собой, практически не может выходить из дома и не может говорить ни с кем, кроме мужа Гарри (который и привез Мэри к Уайту). Во время сессии она сидит на полу в углу кабинета, сжавшись в комочек, и только раскачивается взад и вперед. «На вопросы она не отвечала, и в течение первых трех сессий я ни разу не видел ее лица», — рассказывает Уайт.
После того, как Мэри в течение первых сессий никак не реагирует на мягкие, но настойчивые расспросы Уайта и даже не смотрит на него, он просит Гарри задавать ей вопросы. Но Мэри и после этого продолжает молчать. Уайт предлагает Гарри «предположить и поразмыслить» вслух о том, что Мэри могла бы ответить на эти вопросы. К концу третьей сессии, когда Уайт задает очередной типичный вопрос: «А как вы думаете, Гарри, что бы Мэри могла рассказать нам о том, как ее вовлекли в такую ненависть к себе?» — Мэри чуть-чуть придвигается к Гарри мужу и что-то шепчет ему на ухо. «В тот момент ненависть к себе на мгновение отступила и перестала утверждать, что знает «кто такая Мэри на самом деле», — комментирует произошедшее Уайт, — и с того момента Мэри стала все больше говорить сама за себя, своим собственным голосом».
Со временем эта невероятно хрупкая женщина завела щеночка: «Как это чудесно, когда утро начинается с того, что песик лижет твой подбородок. Раньше я была уверена, что настолько преисполнена ненависти, что, находясь рядом со мной, собачка просто умрет». Когда-то Мэри была практически парализована страхом быть отвергнутой, но прошло несколько месяцев, и она организует пикник для себя, мужа и его родственников. Она снова стала общаться со своей матерью и – чудо из чудес! – сама поехала из пригорода в город на поезде, пришла в большой торговый центр, зашла в кофейню, заказала капучино и выпила всю чашку! Когда Уайт спрашивает, что это говорит ей о ее жизни и о том, как она относится к себе, эта женщина, прежде считавшая, что не заслуживает ничего, кроме смерти, говорит тихо, но твердо: «Я бы хотела делать что-то для себя».
В жизни Мэри эти повседневные события – настоящие чудеса, и никто из тех, кто видит эту видеозапись, ни капли в этом не сомневается. Но что же именно сделал Уайт, чтобы произошли подобные изменения? Это продолжает оставаться загадкой. К настоящему моменту уже широко известны те теории и методы, которые собрали Майклу Уайту и его новозеландскому коллеге, Дэвиду Эпстону, учеников и соратников по всему миру. Эти теории и методы явно прослеживаются в работе с Мэри. Так, благодаря «экстернализующим беседам» Уайт помог Мэри начать думать о нервной анорексии и прислуживающей ей ненависти к себе как о внешней враждебной силе, а не как о неотъемлемом свойстве ее личности.
— Когда вы пили капучино, — спрашивает Уайт, — кто был сильнее, вы или Анорексия вместе с Ненавистью к себе?
— Я, — говорит Мэри тихо, но с выражением, которое нельзя назвать иначе как гордостью.
Когда анорексия и ненависть к себе больше не являются «внутренними» присущими ей свойствами, Мэри может бороться с ними — и не бороться при этом с самой собой, теперь ей вовсе не обязательно умирать, сопротивляясь им.
Уайт и Эпстон также «собирают улики» (указания на то, что они называют «уникальными эпизодами» в жизни людей) и связанные с ними «контрсюжеты». Это — кажущиеся эфемерными, зачастую забытые события и переживания, которые противоречат доминирующей истории о «ненормальности», «дефективности» и «провале». «Всегда, всегда у человека есть история о борьбе, сопротивлении, протесте», — говорит Уайт. Он и находит крохотную искорку сопротивления в сердце человека, пойманного в ловушку социально-санкционированных психиатрических диагнозов (например, таких как «нервная анорексия», «шизофрения», «маниакально-депрессивный психоз», «нарушения поведения»). Эти диагнозы как бы поглощают все иные возможные заявления об идентичности человека, о том, кем он является. Уайт открывает очаги сопротивления, моменты храбрости, мужества и независимости, уважения к себе и живости чувств, выпуская их из-за железной решетки отчаяния и несчастья, навешенных ярлыков и навязанных представлений о патологии.
Даже в истории Мэри о детстве, невообразимо мрачном и полном жестокости, Уайт находит спасительный проблеск другой, нерассказанной истории. «В самые темные и жуткие времена, когда ее насиловали несколько человек, эта девочка убегала в лес, прибегала всегда к одному и тому же дереву… ее рук как раз хватало, чтобы обнять, обхватить ствол… и она слушала, как дерево говорит с ней. Она сумела найти живое существо, которое не обращалось с ней жестоко. Это поразительное, просто фантастическое достижение». Согласно кредо Уайта, эти невероятные мгновения твердости духа и мужества — и есть намеки на то, что Мэри, пусть она сама этого почти и не помнит, все же хотя бы чуть-чуть не соглашалась с доминирующей историей о насилии и ненависти к себе, возражала против официальных психиатрических ярлыков и остракизма. Уайт заявляет, что когда люди, подобные Мэри, вспоминают крохотные, но спасительные фрагменты прежде забытого опыта и говорят о них, они заново переживают их , преобразуют их из бессмысленных автобиографических аберраций в надежный, ощутимый материал новых историй и новой жизни.
Во всех известных культурах люди осмысляют свои личные истории (что случилось со мной в детстве такого, что продолжает влиять на меня до сих пор; как я познакомилась с мужем; почему я заболела и почему выздоровела) за счет выстраивания их во временную последовательность, где есть начало, середина и (возможно, гипотетический) конец. Терапевтический метод Уайта, по сравнению с другими известными подходами, больше всего ориентирован на работу с историями человека. Психоанализ тоже работает с историями, но совсем с других позиций. Психоаналитики подобны хирургам, которые прорезают свой путь в тело истории человека, стремясь отыскать скрытые опухоли, патологические абсцессы и нарывы в далеком прошлом. Уайт же ищет — и всегда находит! — здоровые ткани, антитела и факторы регенерации. Он утверждает, что жизнь людей не может быть сведена к их диагнозам: диагнозы слишком тесны, они не способны вместить всё богатство человеческих историй, весь спектр возможностей, открывающихся в них.
Также в отличие от других терапевтов, работающих с личной историей клиента, Уайт, с одной стороны, приглашает Историю (с большой буквы) в жизнь людей, с которыми общается, а с другой – помогает им включиться в широкое течение исторического пространства-времени. Терапевт-эриксонианец мог бы сказать, что Уайт «разрывает транс», наведенный на людей могущественными силами истории и культуры, и делает видимыми те невидимые конфигурации повседневного унижения и террора, конфигурации рутинной тирании и актов насилия, которые составляют существенную часть так называемой «цивилизованной» жизни.
Джон — австралиец, он обучается психотерапии. Он обратился к Уайту, потому что, по словам Уайта, «был таким мужчиной, который никогда не плачет». Джон никогда не умел выражать свои чувства, он чувствовал себя изолированным, оторванным от своей семьи. В детстве Джону внушали (и дома, и в начальной школе), что любое проявление мягкости, нежности — это слабость, что «настоящие мужчины так себя не ведут», и что за подобным поведением неизбежно последует жестокое наказание и публичное унижение. Уайт задает Джону серию вопросов, одновременно касающихся личного опыта и широкой политики, собирая информацию о его «частном» страдании и о связи этого страдания с «публичными» культурными практиками, принятыми во время его детства и юности – практиками исключительно сексистскими и продвигающими в качестве идеала образ «мачо», «крутого парня».
Майкл спрашивает, например: «Как вас вовлекли в этот, ставший привычным способ мышления и поведения (связанный с ощущением собственной неадекватности, недостаточной мужественности и т.п.)? Как вас тренировали и дрессировали, чтобы вы стали испытывать именно эти чувства? Как вам кажется, способствовали ли ритуалы унижения (когда учителя избивали вас палкой на глазах у всех, когда учителя и соученики высмеивали вас за то, что вы не достигаете успехов в спорте и за то, что вы «недостаточно тверды» и уязвимы) вашему отчуждению от вашей собственной жизни? Что эти ритуалы делали с вами? Дисквалифицировали? Убеждали в том, что быть самим собой, таким, какой вы есть, значит, быть недостаточно «хорошим», «успешным»? Мешали вам эти практики признать и исследовать иные способы быть мужчиной, или, наоборот, помогали?»
Прояснив социальный контекст отчуждения Джона от самого себя в «доминирующей мужской культуре», Уайт помогает ему признать и начать ценить свою способность сопротивляться этому отчуждению и «возвращать себе» другие истории жизни. Уайт признает право Джона вернуть себе другие аспекты жизни – возможность быть мягким, нежным, заботливым, добрым, любящим. Он показывает, что Джону каким-то образом, несмотря на все унижения, удалось сберечь в себе эти возможности и способности. Уайт спрашивает:
— Если бы у вас, когда вы были маленьким, был такой отец, какой вы сейчас, то каково бы это было для вас-маленького?
— Этот маленький мальчик был бы в восторге, — отвечает Джон. – Это бы значило, что у него был бы отец, с которым можно поговорить, отец, проявляющий любовь и заботу, доброту и нежность. Мальчик бы чувствовал, что его принимают таким, какой он есть, и в его жизни было бы больше радости и веселья.
И добавляет:
— Я стараюсь так сейчас вести себя со своими детьми.
Тут и происходит одно из «уайтовских чудесных превращений». Находясь в мечтательном, задумчивом состоянии, вспоминая, каким мальчиком он был и в каком отце он нуждался, Джон думает вслух о своих сыновьях и о том, каким отцом он стремится быть – любящим, теплым, озорным, эмоционально открытым… Уайт задает ему вопрос, что для него происходит прямо сейчас, тут, на сессии. Лицо Джона преображается, и он говорит с изумлением:
— Значит, можно… Можно быть таким. Это нормально, — и в первый раз за всю свою взрослую жизнь мужчина начинает плакать.
— Ух. Фуф. Ух, — повторяет он снова и снова, сморкаясь в платок. – Спасибо, Майкл. Вот это сильно. Вот это мощно. Как-то я все-таки выдержал, значит. Вот это да. Ух.
И это действительно «вот это да!» — видеть, как встречаются две траектории: абстрактное знание о культурном обусловливании — и глубокое, «нутряное» понимание того, что именно это обусловливание значит в собственной жизни человека.
Еще более поразительна способность Уайта прорубать прямой путь сквозь запутанные сложные извивы социальных установок, психиатрической идеологии, индивидуального воспитания и индоктринации, — всего, что усиливает симптомы у людей, на которых навешен ярлык «хронических психиатрических больных».
Зачастую идентичность этих людей (особенно тех, кому поставлен диагноз «шизофрения») «подпорчена», если использовать выражение Эрвинга Гофмана. Они, убежден Уайт, «считают, что потерпели блистательный крах в попытках стать «настоящими людьми»», т.е. в стремлении заставить себя думать, чувствовать и действовать в соответствии со стереотипами «нормальности» и «здоровья», принятыми в доминирующей культуре. За это им, и так уже особенно уязвимым по отношению к эмоциональному стрессу в силу разных биологических и/или психологических причин, приходится платить очень высокую цену.
Согласно Уайту, «голоса» слуховых галлюцинаций, преследующие людей, которым поставлен диагноз «шизофрения», внушают им, что они больные, беспомощные, безумные, сумасшедшие отбросы общества; то, что говорят эти «голоса», поразительно похоже на негативные культурные стереотипы. Голоса, которые слышат мужчины, говорят им, что они сопляки и слабаки, в то время как голоса, которые слышат женщины, нападают на их сексуальность, называя их шлюхами и проститутками. И мужчины, и женщины слышат голоса, бесконечно критикующие их за глупость, никчемность, неадекватность и неспособность соответствовать социальным правилам и нормам. Всезнающие, самоуверенные и упрямые, эти бестелесные осуждающие голоса изрекают «истину в последней инстанции» и «приговоры, не подлежащие обжалованию», — повторяя при этом то, что человек мог неоднократно слышать в так называемом «реальном» мире.
Больше всего Уайта удивляет не сам этот странный параллелизм между «внутренними» голосами и «внешними» социальными посланиями, а то, что большинству людей оказывается трудно его усмотреть. В недавнем интервью Уайт сказал: «Хотя нам относительно легко признать, что многое из того, что мы думаем, во что верим, и многое из того, что мы делаем, формируется под сильным влиянием культуры, по какой-то причине нам гораздо труднее признать, что психотические феномены формируются подобным же образом: содержание, форма и способ выражения психотических феноменов, таких, например, как слуховые галлюцинации, невзирая на этиологию, также испытывает на себе влияние культуры».
Уайт «деконструирует» ( и для него этот термин имеет особое значение) доминирующие авторитеты, принимая «голоса», которые слышат люди, всерьез и рассматривая их как некие враждебные силы «там, снаружи». Уайт вместе с человеком, обратившимся за помощью, срывает с «голосов» маски и разоблачает их, лживых негодяев; после чего Уайт вместе с этим человеком разрабатывает стратегии, которые помогут подорвать власть этих голосов. «В чем эти голоса пытаются убедить вас? – спрашивает Уайт. – Что они пытаются заставить вас делать? Понравится ли этим голосам, если у вас будет собственное мнение, если вы будете знать, чего хотите? Или это им не понравится? Голоса приводят вас в замешательство; как вы считаете, чему это способствует? Тому, чтобы вы достигали своих целей в жизни, или тому, чтобы воплощались цели и намерения самих голосов?»
Джейн поставлен диагноз «шизофрения». Недавно она уехала из родительского дома и начала жить самостоятельно. Это произошло после того, как с ней поработал Майкл Уайт. До этого она проживала у родителей, принимала множество лекарств, почти превратилась в «растение». До того, как Джейн познакомилась с Уайтом, ею управляли шесть враждебных «голосов», теперь остался только один, да и тот «ушел в глухую защиту» и не нападает. «Раньше от них никакого житья не было, — вспоминает Джейн. — Они мне не давали вставать с постели, говорили мне, что я урод поганый, что никто меня не любит, что я не заслуживаю общения, веселья и дружбы».
Уайт снабдил Джейн расшифровками их терапевтических сессий (это его обычная практика при работе с теми, кто пережил психотический эпизод и страдает от галлюцинаций), а также другими «терапевтическими документами» и «удостоверениями идентичности» (это своего рода «хартии», отмечающие сильные стороны, особые умения и прогресс, достигнутый к настоящему моменту). Эти документы теперь защищают Джейн от враждебной банды слуховых галлюцинаций. Всякий раз, когда какой-либо из голосов решает «закатить истерику» или как-то иначе напасть на Джейн, она перечитывает расшифровку сессии. «Мне это помогает видеть, какая я на самом деле… и тот образ, который я вижу в этих записях, гораздо более приятный, чем тот, который мне навязывают голоса… и мне теперь не так страшно… я вижу, что я хороший человек, приятный, привлекательный, независимый… это видно, несмотря ни на что». Когда Джейн перечитывает расшифровки сессий, голоса «просто исчезают», но отнюдь не безмолвно – при этом они ворчат и ругаются. Так и представляешь себе толпу злобных маленьких троллей, бессильно отступающих перед решительной женщиной, в руках у которой волшебный талисман. Безнадежную, тоскливую историю с заранее известным концом Джейн и Майкл совместно преобразовали в эпическое сказание, полное драматизма, в котором Джейн — не жертва, не «потерпевшая поражение в жизни» пациентка психиатрической больницы, не безумная тетенька, а настоящий герой, сражающийся с опасным противником.
Психиатры со всех сторон критикуют Уайта за то, что вместо того, чтобы помогать людям «присвоить» и «интегрировать» голоса, признать, что это часть их личности, он «поощряет галлюцинации», что совсем не способствует тому, чтобы люди брали на себя ответственность за «придумывание» этих голосов. Уайт не принимает такую критику — потому что не разделяет тех положений, на которых она основывается: что каждый человек с рождения экипирован одним-единственным целостным ядром личности, и это ядро — центр и источник любого смыслообразования.
Люди, заявляющие, что слышат деспотичные голоса, доносящиеся «откуда-то извне», нарушают все «культурные предписания». Эти люди своим существованием противоречат «опоре на самого себя», «самодостаточности», «самообладанию», «самоопределению», «самоконтролю», — всему тому, что в нашей культуре считается обязательными характеристиками «здорового развития личности». Подобный взгляд, согласно Уайту, — это не объективное представление реальности, а, скорее, предписание современной культурой того, какими людям следует быть, которое неявным образом обесценивает и осуждает всех тех, кто «не дотягивает» до этого предписания, «не соответствует» ему.
«Наша работа, — заявляет Уайт, — направлена не на то, чтобы люди «открывали свою подлинную природу», не на то, чтобы они «находили себя, свой истинный голос». Она направлена на то, чтобы люди обретали возможности становиться иными по сравнению с тем, кто они сейчас».
Для Уайта «личное» всегда глубоко укоренено в «политическом», и он считает, что это обязательно следует учитывать. Истории тех людей, которые обращаются к нему за консультацией — Джейн, Джона, Мэри — это, конечно, истории о личной борьбе и трансценденции, но с точки зрения Уайта, это всегда истории об отношениях власти, о «политике локальных отношений», а также и о более широкой социальной политике, связанной с гендерным, классовым, профессиональным и институциональным доминированием.
Анорексия Мэри — это одновременно результат вреда и его выражение. Этот вред был причинен ей тем, что в ее семье имело место злоупотребление властью, а также влиянием представлений о превосходстве взрослых над детьми, мужчин над женщинами. Также болезнь Мэри — результат и выражение того вреда, который был причинен психиатрической клиникой, давшей Мэри «узкое определение», сведшей ее жизнь лишь к «клиническому случаю анорексии».
«Клинический Zeitgeist распространяется и поддерживается стандартными метафорами семейной терапии, заимствованными из кибернетики и теории систем. Идеи Уайта отстоят от него на много световых лет, — говорит Джин Комбс, ко-директор Эванстонского центра семейной терапии в Эванстоне, штат Иллинойс, США. — Уайт опирается на антропологические, социологические метафоры; чтобы работать в нарративном подходе, нужно иметь представление не только о том, как передаются социальные и моральные ценности, как транслируются в культуре политические и интеллектуальные практики – но и о том, каким образом эти ценности и практики влияют на людей.
Когда Майкл говорит об историях, он имеет в виду не какие-то побасенки или анекдоты из личной жизни людей, а историю Западной цивилизации и то, каким образом она “вписала нас в себя” еще до нашего рождения».
В интервью The Family Journal в январе прошлого года Уайт сказал: «Слова исключительно важны. В определенном смысле, слова и составляют мир». Но не менее важны и люди, эти слова произносящие. Невозможно отрицать, что сам образ терапевта, транслируемый Уайтом, — это очень важный параметр в терапевтическом уравнении. Уайт очень не любит термины «клиент» и «интервенция», так как они говорят об определенного рода экспертном доминировании терапевтов над людьми, обращающимися за помощью. Подобное доминирование, с точки зрения Уайта, воспроизводит тот социальный контроль и обесценивание, от которых люди уже пострадали до прихода к терапевту. Однако, несмотря на неброскую манеру ведения сессий, Уайт, без сомнения, — режиссер разворачивающейся в его кабинете драмы.
Иногда кажется, что поток непривычным образом выстроенных вопросов, способствующих экстернализации и пересочинению, никогда не остановится. Это в какой-то степени похоже на то, как доброжелательный коммивояжер убеждает сомневающегося покупателя: «Ну, давай, ты же знаешь, что ты лучше, чем сам о себе думаешь, ты больше, чем эта жалкая история, — когда же ты вступишь в нашу программу, заключишь сделку, подпишешь договор, купишь нашу продукцию?..» Это выглядит так, как будто Уайт убеждает людей не просто (при)обрести самих себя, но и счесть это такой же выгодной сделкой, какой это считает сам Уайт. Очевидно, что он верит в людей, кто обращается за помощью, сильнее, чем в них верит кто-либо другой, включая и психотерапевтов-наблюдателей; и уж конечно, он верит в них сильнее, чем они сами верят в себя.
Уайт беседует с приглашенной на семинар семьей 18-летнего Майка, которого полиция принудительно поместила в психиатрическую клинику за поджоги. Большую часть беседы Уайт задает вопросы, которые создают у этого юноши и его 12-летней сестры Дебби (которую тоже помещали в психиатрическую клинику в связи с попытками самоубийства) ощущение, что они способны сами влиять на собственную жизнь. И в то же время эти вопросы направлены на то, чтобы брат и сестра стали лучше ладить друг с другом. Каждый из них движется по своей эксцентричной орбите, и добиться от них рассказов о достижениях, о том, что им удается — очень непростая задача. Еще труднее побудить их сосредоточиться на том, что же между ними общего. И тем не менее, Уайт, периодически обращаясь к их родителям за поддержкой, побуждает брата и сестру признать уже существующие маленькие, но вполне «законные» продвижения в сторону зрелости и осознанного поведения: Майк теперь принимает душ «по собственному напоминанию» и помогает маме на кухне, а Дебби чаще убирается в своей комнате и справляется с большим количеством школьных предметов.
Один из эпизодов этого интервью по ощущениям похож на вырывание больных зубов мудрости: Уайту удается «извлечь» из брата и сестры — буквально по слогам! — признание, что каждый из них замечает изменения в другом и эти изменения «типа, одобряет». Как обычно, Уайт только задает вопросы и не «навязывает свое экспертное знание» тем, кого расспрашивает. Однако львиная доля слов, энергии и убежденности в этом разговоре исходит от него. Очень трудно не увидеть в этом образе хотя бы тень вдохновенного пастора, загнавшего в угол городского грешника и вытягивающего из него признание того, что тот, да, кажется, чувствует, как к нему подступает спасение.
После этой беседы с семьей участники семинара задавали Уайту вопросы, и один из них заявил, что манера Уайта задавать вопросы показалась ему «директивной» и «суггестивной»; по мнению этого участника, Уайт «не давал» Майку сказать то, что тот хотел сказать, и несколько раз «перебивал» его. Важно ли вести себя именно так, практикуя нарративный подход? Уайт ответил, что то, что выглядело как директивность, суггестивность и прерывание, являлось на деле формой дифференцированного внимания — он не блокировал определенный материал, а, скорее, уделял внимание другому материалу — «ярким событиям» и «уникальным эпизодам», которые прежде были проигнорированы или полностью задавлены доминировавшей в этой семье историей о болезни и неадекватности. Уайт уточнил, что, с его точки зрения, клиницисты, будучи могущественными, влиятельными со-творцами той реальности, которую создают люди в процессе терапии, несут серьезную ответственность за то, какую из множества представленных им во время сессии возможностей они решают выбрать. Профессионалы отвечают за то, помогает ли их выбор создавать новые, полезные, исцеляющие истории, или же он ведет к тому, что продолжают просто воспроизводиться уже известные главы из хроники отчаяния. «В старых, проблемно-насыщенных историях ничего хорошего нет, в отчаянии тоже нет ничего хорошего».
Но не так уж просто бывает избавиться от старых историй, люди слишком долго находились у них в плену. Выйдя на свет новой истории, люди могут на время ослепнуть от ее яркости. Маловероятно, что люди будут готовы сразу перепрыгнуть на территорию новых возможностей, сразу наполнить давнишний, полузабытый, обесцененный опыт новыми смыслами, — говорит Уайт. Если процесс терапии у Уайта — это пересочинение историй, то можно сказать, что многие из обращающихся к нему за помощью страдают от «паралича писательских способностей». Иногда эти люди нуждаются в том, чтобы их подтолкнули, помогли им сдвинуться с мертвой точки, подобрали вместе с ними первые неловкие слова для описания опыта, и тогда они смогут отправиться в путешествие по дороге, первый шаг которой звучит как: «Я помню, как-то раз…»
Терапевт, желающий стать соавтором — или литературным агентом или импресарио — человека и его предпочитаемых историй, не может прятаться за пассивным молчанием или наигранной нейтральностью. «Не существует способа задавать нейтральные вопросы, — говорит Уайт. — Если человек не отвечает на ваш вопрос, вы не можете просто так это бросить и перейти к чему-то еще. В начале беседы я очень активно соавторствую. Но постепенно люди начинают все более активно формулировать, проговаривать, что именно эти новые достижения означают в их жизни. Людям становятся очень интересны те эпизоды их собственных историй, которые они прежде игнорировали, и когда это происходит, моя задача меняется, я отступаю на второй план. Я задаю меньше вопросов, в то время как люди сами формулируют такие идеи, понятия, решения, которые и в голову мне не пришли, они разгадывают такие сложные загадки, с какими я бы ни за что не справился». «По мере того, как «альтернативный сюжет» укореняется в памяти и воображении людей, — продолжает Уайт, — история «убегает» от меня, она обретает самостоятельность, ей нет конца… И я никак не могу знать заранее, будет эта история полезной или нет. Определить полезность истории могут только люди, которые работают со мной, и я постоянно прошу и спрашиваю их об этом».
Хотя Уайт и заявляет о том, что западные идеалы индивидуализма, самоопределения, личностной аутентичности превратились в тираническую меру человеческой ценности в современном обществе, похоже, ему отлично удается приходить к этим старомодным, совершенно ничем не примечательным терапевтическим результатам. На самом деле, люди, с которыми он общается в терапии, убеждены в том, что его практика взращивания более активной, субъектной жизненной позиции, чувства индивидуальности, — это как раз то, что отличает Уайтовскую терапию от множества других перепробованных ими ранее способов исцеления.
Диана несколько раз побывала в больнице из-за нервной анорексии. Она сравнивает подавляющую, полную подозрительности больничную атмосферу с опытом терапии у Уайта. В больнице пациенты принимали пищу под строгим надзором персонала, туалеты были заперты, чтобы никто не мог спустить еду в унитаз, а если человек не набирал вес, его палату обыскивали. Больничные терапевты пытались заставить Диану признаться в том, что в детстве она подвергалась сексуальному насилию. Она чувствовала, что ее унижают, что ей «промывают мозги». Диане хотелось сопротивляться и бунтовать. «То, как они там со мной обращались, заставляло меня чувствовать, что я — ничто, а они знают все ответы. Майкл же, наоборот, помогает мне, поддерживает меня, но именно я решаю, что я хочу есть; именно я контролирую ситуацию. В больнице меня силой заставляли есть, и когда я набирала вес, я хотела его сбросить как можно скорее. Когда я работаю с Майклом, я ем, потому что хочу, набираю вес, когда готова к этому, и вес держится». Что это, если не самоопределение? Уайт описывает это другими словами, утверждая, что подобный отклик — «результат того, что произошло “присвоение” способов мышления и переживания, открывающих для него новые возможности действия». И все же, как розу ни назови…
Даже те люди, которых считают хроническими психиатрическими больными, и которые, по словам Уайта, особенно сильно страдают от давления Западного культа «индивидуальной самости», по окончании терапии с Майклом чувствуют себя свободнее и сильнее! У них, утверждает Уайт, усиливается и чувство сопричастности, общности: они начинают вовлекать членов семьи, друзей и других людей в «пересочинение» своих жизненных историй. Окружающие люди становятся своего рода свидетелями меняющихся реальностей жизни.
Уайт как-то по-особенному, не так, как внешние эксперты, понимает, насколько бессильными и униженными чувствуют себя люди, которым не только не дают влиять на собственную жизнь, но и постоянно говорят, что они недостойны управлять своей жизнью. В результате эти люди чувствуют себя «несуществующими» не только в чужих глазах, но и в своих собственных…
У Джеймса — куча психиатрических диагнозов (включая шизофрению, шизоаффективное расстройство, маниакально-депрессивный психоз), и он говорит, что всю жизнь страдал от того, что его осуждают другие, и пытался соответствовать чужим суровым требованиям (включая требования «голосов»: он слышал, как они призывают его устроиться на работу, начать заниматься спортом, бросить курить, вести себя хорошо и «нормально», стать тем, кем его хотят видеть). Джеймс говорит: «Майкл помогает мне научиться говорить «нет». Он передает мне право решать, чего я хочу. Он придает мне сил. Он не берет себе бразды правления моим «случаем». Как-то ему так хитро удается давать мне свободу быть тем, кем мне нужно быть, но при этом — следить за тем, чтобы я не оказался «за бортом»».
Джин Комбс рассказывает о видеозаписи, на которой женщина с диагнозом «шизофрения» сравнивает, что она переживала, когда читала свою историю болезни (по причине которой она провела несколько лет в психиатрической больнице) — и когда читала записи Уайта (которые он делал на основании терапевтических бесед с ней).
«Когда она читала историю болезни, она чувствовала себя хронически больной шизофреничкой «на таблетках», человеком, который безнадежно «застрял» и недостоин человеческого, уважительного отношения. Когда же она прочла записи Майкла, она явно почувствовала, что в жизни у нее происходит какое-то продвижение. Она чувствовала себя достойным человеком, который стремится сделать свою осмысленную жизнь еще лучше. Она чувствовала, что ее уважают». Но что больше всего поразило Комбса, — это изменения в выражении лица, голосе, манере поведения этой женщины, когда она читала историю болезни и записи Уайта. Читая историю болезни, она выглядела как хроническая психически больная, а читая записи Уайта, она выглядела как достойный человек.
Подобное преображение бросает вызов представлениям о «едином и целостном «Я»». Определяется ли это «Я» политическим и культурным контекстом? Является ли оно чем-то статичным, «вмонтированной» в человека, чем-то, свойства и проявления можно предсказать? Является ли это новое, преображенное «Я» более «реальным», более «подлинным», чем прежнее? Будет ли оно более успешным?
«Я не знаю, что принесут с собой эти истории, — говорит Уайт. — Я не знаю, будут ли они полезны для человека или нет. Единственное, что я могу делать — это постоянно спрашивать человека, каковы последствия этих историй в его жизни, просить его самого оценить их полезность. Я не могу заранее ничего предполагать, каждый раз происходит что-то непредсказуемое, удивительное».
В статье «Власть и культура терапии» Уайт цитирует социального философа Мишеля Фуко, слова которого, возможно, близки к тому, как сам Уайт понимает «Я» или «самость»: «В жизни и работе интереснее всего становиться кем-то иным, кем-то, кем ты не был изначально. Если, начиная писать книгу, вы знаете, какими словами собираетесь ее завершить, хватит ли вам мужества действительно написать ее? Что верно для писательства и для любви, верно и для жизни».
Влияние Уайта на людей, с которыми он работает, невозможно объяснить исключительно интересной теоретической платформой, мировоззрением, воплощающимся в каких-то любопытных новых техниках. Его работа — как, наверно, работа любого одаренного терапевта, вдохновенного духовного учителя, талантливого художника, — зависит от чего-то, что живший в 18 веке английский евангелист Джон Уэсли обозначил как «сердце, дивно согретое». В случае Уайта нет никаких сомнений в том, что, встречаясь с людьми, он испытывает особую теплоту, его сердце согревается, он предан этим людям, он верит в них, в их возможности, и он настаивает на том, чтобы они об этом знали.
Мэри рассказывает Майклу о том, как ей удалось отправиться в триумфальное самостоятельное путешествие в торговый центр, чтобы выпить там чашечку кофе: «Я взяла туда с собой в голове и тебя, и всю команду, и поэтому у меня получилось». Эмоциональный отклик Майкла настолько же живой, как и повествование Мэри: «Как ты думаешь, что ты тем самым сделала для меня? Какой вклад ты внесла в мою жизнь тем, что взяла меня и команду тогда с собой? Вот сейчас, когда ты рассказываешь мне об этом, как тебе кажется, что я чувствую?» После паузы Мэри неуверенно спрашивает: «Ты рад?» — «Я не просто рад, я счастлив».
Возможно, все терапевты, действительно достойные этого звания, чувствуют, что заниматься этой работой — особая привилегия. Многие чувствуют благодарность и благоговение перед готовностью уязвимого, страдающего человека доверить им, фактически посторонним людям, свою жизнь, свою скорбь. Однако лишь немногие терапевты испытывают чувство сопричастности, солидарности с теми, кто обращается к ним за помощью. Немногие признают — в той же степени, что и Уайт — что терапевтические встречи с людьми вносят исключительный преобразующий и поддерживающий вклад в жизнь самого терапевта. В случае Уайта такое влияние на него оказывает каждая встреча, неважно, насколько неконтактным, буйным, перемолотым психиатрическими жерновами выглядит тот, кто приходит на консультацию.
В одном из недавних интервью Уайт сказал: «Мы неизбежно меняем жизнь друг друга, иногда трудно выразить словами, как именно. Эти встречи меняют мою жизнь… и когда я говорю это, я не «заискиваю»… И я ни в коем случае не предлагаю превращать подобное отношение к людям в стратегию, нацеленную на достижение чего-то. Когда терапевт смотрит на клиента «снизу вверх», — я считаю, что это неискренне. Такой прием демонстрирует противоположную, снисходительную позицию и обесценивает происходящее».
Подобная позиция вызывает у многих мало знакомых с Уайтом людей скепсис, потому что подразумевает практически сверхчеловеческую «цельность личности» Майкла, его чистосердечие, честность и преданность своему делу. И что, он всегда так и живет, никогда не притворяется? Действительно, не притворяется, говорят коллеги, проработавшие с ним бок о бок много лет. То, как Уайт видит тех, кому помогает, и свою работу, не замутнено и не «испорчено» сомнениями, раздражением, усталостью, разочарованием и плохим настроением, — всеми обычными состояниями, о которых иногда чувствуют необходимость поговорить даже самые преданные своему делу терапевты. К примеру, не переходить на профессиональный жаргон, обсуждая клиентов, говорить о них так, как будто они присутствуют при обсуждении – это вопрос чести, основной принцип профессиональной этики для Уайта. Это уважительное отношение — часть знаменитой уайтовской «конгруэнтности», о которой говорят его коллеги. Это не политкорректность, подрывающая иерархию в профессиональном сообществе за счет «уравнивания» позиций терапевта и клиента, а исключительно важный момент, определяющий этическое содержание терапевтической практики в целом.
«В нем нет ничего такого, что в начале сессии «включается», а потом “выключается”», — говорит Дэвид Молтц, директор медицинского отделения районного центра оказания психологических услуг населению в Брунсвике, штат Мэн. Молтц недавно посетил трехдневный семинар Майкла Уайта; в рамках семинара тот, в частности, проводил терапевтическую беседу с семьей. С отцом семейства там, по словам Молтца, было «совершенно невозможно иметь дело». Однако, подчеркивает Молтц, не было ни одного момента, когда бы в поступках и манере общения Уайта была бы заметна хоть какая-то разница между «фасадом» (отношением, которое демонстрируется семье) и «истинными чувствами». Никакого «фасада» нет. Закончив беседу, Уайт не дожидается, пока семья уйдет, чтобы, как делают некоторые, повернуться к зрителям и сказать — словом или жестом: «Каковы, а? Не семья, а тот еще подарочек». Уайт ничего не скрывает, у него нет «второго слоя», нет тайных планов, нет никакого различия между «на поверхности» и «в глубине души», он ничего не «заметает под ковер». Что вы видите — так оно и есть.
А вот история самого Уайта, из которой можно много узнать о нем самом и его работе. В юности, когда он еще не получил официально профессию социального работника, он работал садовником в учреждении, тогда неполиткорректно называвшемся «богадельней». Уайт не обращал внимания на официальные инструкции администратора учреждения и сотрудничал с пожилыми обитателями «богадельни», спрашивая их о том, как им хотелось бы, чтобы выглядел сад перед их окнами. «Они выходили и объясняли мне, где что посадить на клумбе и как подстричь кусты, — вспоминает Майкл. — Это было замечательно, потому что в садоводстве я не особо смыслил, и они учили меня». Со временем Уайта выгнали с этой работы за то, что мы бы могли назвать «клиент-центрированным садоводством», но этот эпизод остается для него одним из особенно важных среди других личных и профессиональных биографических историй.
В каком-то смысле, Уайт до сих пор остается садовником: терапия, как и уход за садом, это работа, требующая тщательности, малых шагов и усердного труда — расчистить почву, посадить семена, поливать, подвязывать, пропалывать, подкармливать… Хорошие садовники — люди практичные, но при этом они еще и способны создать и удерживать образ будущего. Они не ждут, что их усилиями пустыня превратится в райский сад (если это и произойдет, то точно не за одну ночь). Но, с присущим им оптимизмом, они верят в то, что со временем (если повезет с погодой и почва хороша) в сотворчестве с природой им удастся сделать так, что на месте пустырей возникнут оазисы.
Хорошие садовники вынуждены быть скромными. Они могут придавать форму и направление силам природы, как бы подсказывать и провоцировать, но они не могут полностью контролировать происходящее. Возможно, осознание и принятие собственных ограничений — часть этики садовников, наравне с уважительным отношением к самозарождающимся, самоподдерживающимся ритмам живого и наряду с отказом от претензий на грандиозность. Терапевтическая этика Уайта в чем-то очень на это похожа. В рамках этой этики нет места «грандиозному терапевтическому жесту», негласно присутствующему в мифах об исцелении за один сеанс, о моментальной трансформации личности, об избавлении от психической болезни силами биохимического чародейства. Как садовник знает, что ухоженный сад требует долгой и кропотливой работы, шаг за шагом, цветок за цветком, метр за метром, — так и Уайт бережно взращивает маленькие триумфы в жизни людей, приходящих на консультацию, выражает свое признание и почтение к мгновениям их компетентности, инициативы, решимости. В основных представлениях о психопатологии этим «вытесненным на обочину», маргинализованным историям совсем не уделяется внимания, их считают случайными, малозначащими эпифеноменами, в то время как они на самом деле — и семена, и почва для трансформации человеческой жизни. «Люди оставляют без внимания те ландшафты собственной жизни, которые они считают скучными и неинтересными, — говорит Уайт. — У меня они всегда вызывают огромное любопытство. Для меня всегда это очень увлекательно — слушать, как люди рассказывают о себе по-новому, как никогда раньше. Я постоянно упираюсь в ограничения моего видения и понимания и чувствую при этом, что моих умений недостаточно, чтобы справиться с задачей. Вопросы, возникающие передо мной, побуждают меня к дальнейшим исследованиям, в результате горизонты моего понимания раздвигаются. У меня нет для вас пафосного описания того, что я делаю, это вовсе не фантастическое или героическое занятие, это просто внимательность к определенным вещам. Мы не должны ничему учить людей, наша задача — создать условия, чтобы они открыли для себя то, что уже знают и умеют»
(с) Источник
.