Мы все виним его отца. Хотя никогда не скажем об этом вслух. Время от времени, когда диалог заходит о Феде, мы стыдливо упираем глаза в пол, полным ненависти шепотом обвиняем судьбу и, только когда гнев переполняет нас настолько, что уже слышится скрип зубов, мы поднимаем глаза, переглядываемся и даем друг другу понять, что мы знаем, в чем истинная причина случившегося. Каждый хочет высказаться, закрыть эту тему раз и навсегда. Но мы лишь вздыхаем и переводим разговор в другое, как правило, более позитивное русло.
Я всегда надеюсь, что хоть кто-то выскажется, что хоть у кого-то хватит смелости произнести это вслух. Каждый на это надеется. Надеется, что придет кто-то, кто возьмет на себя ответственность высказать то, о чем думают все. И тогда мы облегченно кивнем и скажем в унисон:
- Да, ты прав. Все так и есть.
Но, по правде говоря, я не уверен, что все будет именно так. Возможно, мы не хотим, чтобы кто-то вскрыл наши мысли. Я понял это, когда Юра, изрядно подвыпив, не смог сдержаться и сказал:
- Черт! Да пора уже признать, что...
И осекся.
Судорожно дыша, он закрыл глаза, налил себе еще и больше никогда не упоминал об этом. Я понимаю почему. Все понимают.
В тот момент мы были готовы набросится на Юру и разорвать его на клочки. Растерзать плоть самым изощренным способом. Отбить ему почки, чтобы тот никогда не вспоминал об этом. Только когда Юра замолк, я понял, что сжимаю вилку так, будто готов пырнуть его в самое сердце. Я и правда был готов. И никто бы меня тогда не осудил и не остановил, - а если бы и остановил, то только ради того, чтобы самому причинить Юре боль.
Мы не хотим вытаскивать наружу наши переживания. Будто подсознательно руководствуемся буддисткой моралью о том, что если ты не видишь зла - то никакого зла и нет. Неужели, мы и правда в это верим?
Не могу говорить за всех, но поначалу я и правда верил. Даже логически обосновал свою позицию...
Представьте себе, что вы придумали картину. Четко видите ее композицию, цветовую гамму, даже мысль, которая за этой картиной стоит, не является для вас секретом... Но есть одна проблема: вы совсем не умеете рисовать. И даже если вы найдете хорошего художника, даже если он ваш друг, который понимает вас лучше, чем кто бы то ни было, - он все равно не сможет воплотить эту картину в жизнь. А если и сможет - то это будет уже совершенно другая картина, не такая как вы задумывали. И эта картина так и останется миражем вашей психики, пейзажем подсознания, которого никогда не существовало.
Пока никто не сказал "Во всем виноват его отец" это всего лишь мираж, подсознательный пейзаж с поминками по Феде Ганну.
Это не единственный иллюзорный пейзаж, который можно найти. Например, в галерее моего сознания целая выставка подобных картин.
Натюрморт с эрегированным членом, что вытащил беззубый старик в вагоне метро.
Портрет не способного реализовать свои амбиции художника.
Абстракция немого крика.
Пейзаж с поминками по Феде Ганну.
В какой-то момент картины исчезают - ты сам поверил в их нереальность, - но на их месте возникают новые, еще более внушительные полотна.
Я и правда в это верил. Верил в то, что делаю одолжение миру, не вытаскивая эти картины в реальность. Все мы верили. Верили, что не поднимая эту тему, мы делаем его смерть более значимой.
Федю погубил беспощадный рок судьбы, - как можно такому противостоять?
Нам не хотелось, чтобы смерть Феди была глупостью, халатностью отца, который заставлял своего сына получать одну за другой награды, несмотря на то, что врачи прямо сказали, что это может иметь летальный исход...
Мы просто хотели, чтобы в его смерти был смысл. Хотели увековечить Федю в нашем сознании в виде очередного полотна и упиваться этим. Упиваться осознанием наличия смысла в его смерти, упиваться страданиями по поводу того, что никто из нас не может признать вслух, что это ложь.
Как бы это не было парадоксально, нам нравится страдать, нравится чувствовать себя жертвой. Это дает необъяснимое удовлетворение. Своеобразная зависимость. И - как бывает с каждой зависимостью, - рано или поздно она начинает пожирать тебя изнутри. Вещи, которые когда-то доставляли наслаждение, начинают отравлять. Так и произошло с пейзажем с поминками по Феде Ганну.
Приятная боль, которую некогда доставлял этот мираж, превратилась в боль реальную, абсолютно невыносимую.
Мое своеобразное и, в некотором роде, сложное логическое обоснование сложившейся проблемы вдруг перестало иметь всякий смысл. Так всегда и происходит с комплексными проблемами: сначала ты пытаешься создать хитро выстроенную, на первый взгляд, логичную систему, которая эту проблему объяснит, а потом понимаешь, что в этом нет никакого смысла и ты лишь укрываешься от простого ответа.
А ответ прост как никогда.
Мы никогда не говорим о вине отца Феди потому, что чувствуем и свою вину тоже. И не просто чувствуем, - фактически на каждого из нас эта вина возложена.
Отец Феди плевал на здоровье своего сына, но как будто мы сильно за него переживали. Мы просто не придавали этому большого значения. Как правило его проблемы с сердцем выступали объектами шуток. Да, безобидных, да, дружеских, но никто из нас ни разу не поинтересовался:
- Федь, все хорошо? Может, стоит сходить к врачу?
Возможно, это бы не помогло и все равно бы произошло то, что произошло... но мы даже не попытались.
Мы прикрывались дружескими шутками, вместо того, чтобы помочь нашему другу. Да что там мы... я, я! ничего не сделал.
Разумеется, ни я, ни остальные не убивали его. Но каждый кинул горсть сырой земли в его налакированный гроб.
Именно поэтому мы никогда не упоминаем о наших мыслях насчет отца Феди. Ведь, как только мы об этом заикнемся, запуститься цепная реакция, по итогу которой наша галерея пополнится еще одной картиной.
Пейзаж с Федей Ганном, которого хоронят заживо.
А после мы набросимся друг на друга, пытаясь выяснить, кто виноват больше. Будем пытаться выколоть глаза, откусить ухо, превратимся в загнанных в угол животных. Нельзя просто взять и смириться с реальностью - всегда приходится цепляться за тонкую полупрозрачную нить иллюзии.
Вот, что может произойти, но никогда не произойдет.
Мы все еще молчим. Стыдливо смотрим в пол и пытаемся убедить себя в нереальности происходящего. Все еще переводим тему в позитивное русло. Все еще пополняем нашу галерею (какой бы нереальной она ни была) новыми картинами... Но не можем перестать упоминать в наших разговорах Федю Ганна.
Я высказался на бумаге и буду молчать дальше. Столько, сколько потребуется. И, хоть и понимаю, что это невозможно, я надеюсь, что рано или поздно кто-то найдет эти листы в дальнем углу полки, прочтет их и с легкой меланхолией скажет:
- Да, ты прав. Все так и есть.
