После того как Гарри и Уильяму сообщили, что автокатастрофа в Париже унесла жизнь их матери, им пришлось долго переживать осознание случившегося — об этом биография рассказывает довольно подробно. Как и следовало, наверное, ожидать, фрагменты, повествующие о рефлексии Гарри, едва вышедшего на тот момент из детского возраста, все еще соответствуют мировоззрению подростка, эмоциональны и тяжелы.
Гарри «нечем было заняться, кроме как бродить по замку в одиночестве и разговаривать с самим собой» — Чарльз улетел во Францию вместе с сестрами Дианы, «тетей Сарой и тетей Джейн», в воцарившейся тягостной атмосфере никому не было до него дела, — и он выстраивает в голове стройную детскую теорию заговора:
«Меня охватило подозрение, которое затем переросло в твердую уверенность: все это уловка. И на этот раз фокус разыгрывают не окружающие меня люди и не пресса, а мама. Ее жизнь была несчастной, ее преследовали, изводили, лгали ей и лгали о ней. Поэтому она инсценировала несчастный случай и сбежала — это был отвлекающий маневр.
От осознания этого у меня перехватило дыхание, и я выдохнул с облегчением. Конечно! Это уловка, чтобы она могла начать все с чистого листа! В этот самый момент она, без всякого сомнения, снимает квартиру в Париже или расставляет свежие цветы в тайно купленном бревенчатом домике где-то высоко в Швейцарских Альпах. Скоро, скоро она пришлет за мной и Вилли. Это же так очевидно! Почему я не видел этого раньше?
Я почувствовал себя намного лучше.
Затем закралось сомнение: подожди, мама никогда не поступила бы так с нами! Это невообразимая боль — она никогда бы такого не допустила, не говоря уже о том, чтобы причинить ее.
Затем снова пришло облегчение: у нее не было выбора, это ее единственная надежда на свободу.
И снова сомнение: мама не стала бы прятаться, она слишком боец для такого.
И снова облегчение: это ее способ борьбы.
Она вернется. Она должна вернуться. Через две недели у меня день рождения...»
Чарльз и сестры Дианы вернулись из Парижа — но не в Балморал, а в Лондон; для Гарри, Уильяма и всех, кто оставался в замке, время шло «будто в вакууме... это было похоже на пребывание в склепе».
Через несколько дней детей тоже перевозят в Лондон — Гарри очень плохо помнит это время, «окутанное туманом», — и здесь защитные стены, которые он успел воздвигнуть в своем сознании, становятся еще выше. «Тетя Сара» привезла им два срезанных локона Дианы — чтобы у сыновей осталась память о ней, — но Гарри не воспринимает это как доказательство ее ухода, а еще сильнее погружается в отрицание: «Это могут быть чьи угодно волосы. Мама, с ее прекрасными светлыми волосами, в целости и сохранности где-то там, далеко. Я бы знал, будь это не так. Мое тело знало бы. Мое сердце знало бы. Сейчас они не знают ничего подобного. Они так же полны любви к ней, как и всегда».
Они с Уильямом выходят к толпе, собравшейся перед Кенсингтонским дворцом, протокольно пожимают руки, благодарят за сочувствие — люди плачут, и Гарри чувствует себя виноватым из-за того, что у него самого не получается заплакать: «Может быть, я слишком хорошо усвоил, слишком глубоко впитал характер семьи. Плакать — это не выход. Никогда».
Описание прощания с Дианой, приведенное здесь, немного отличается от «общепринятой» версии, давно распространенной СМИ и акцентирующей внимание на том, что принц Филипп настаивал на участии в церемонии обоих юных принцев — и Уильяма, и Гарри. Сейчас Гарри рассказывает: Чарльз Спенсер, брат Дианы, «устроил настоящий ад» — он считал варварством заставлять подростков участвовать в процессии и выступал категорически против этого. Был выдвинут «альтернативный план» — чтобы Уильям, которому уже исполнилось 15, шел один, — но он не встретил поддержки чиновников, а кроме того, Гарри сам не соглашался на это: «Дядя Чарльз был в ярости — но не я. Я не хотел, чтобы Вилли подвергся такому испытанию без меня. Если бы мы поменялись ролями, он никогда бы не захотел, чтобы я шел один, — более того, не позволил бы мне этого».
В конце церемонии, в поместье Элторп, куда уже не был допущен никто посторонний — ни прессы, ни сочувствующих, — Гарри все же плачет: «Мне было стыдно за то, что я нарушил семейный этикет, но я больше не мог сдерживаться. Все в порядке, успокаивал я себя, все в порядке. Вокруг нет камер». При этом его отрицание случившегося становится только сильнее: «Я плакал от одной только мысли: было бы просто невыносимо трагично, если бы это на самом деле было правдой».
А потом жизнь пошла своим чередом. Гарри продолжает учиться в школе Ладгроув и 15 сентября 1997 года празднует там 13-летие. Рассказывает о забавной традиции «ожесточенной борьбы за место рядом с именинником: именно там вам наверняка достанется один из первых и самых больших кусков торта». Вспоминает, что «тетя Сара» привезла ему подарок, и сомневается в собственных воспоминаниях:
«Вспышка из пустоты:
— Тетя Сара?
Она держала в руках коробку.
— Открой ее, Гарри.
Я разорвал оберточную бумагу, ленту и заглянул внутрь.
— Что...
— Мама купила его для тебя. Незадолго до...
— Ты имеешь в виду, в Париже?
— Да, в Париже.
Это был Xbox. Я был рад: я любил видеоигры.
Во всяком случае, так гласит история. Этот эпизод фигурировал во многих рассказах о моей жизни — и я понятия не имею, правда ли это. Папа сказал, что у мамы травма головы, — но, может быть, это у меня был поврежден мозг? Скорее всего, сработал защитный механизм: моя память больше не фиксировала события так точно, как раньше...»