ПОХОРОНЫ МИХЕЯ
…Однажды Михея как бы похоронили. Группа пожилых хиппи (такое случается порою в провинциальных промышленных центрах, и нечего тут смеяться!), установила на одном из городских кладбищ небольшое надгробие (вероятно, пользуясь услугами одного из своих сотоварищей, работающего в этой отрасли) с надписью : « Дед Михей. Никогда не рождался, никогда не умирал» (на английском, естественно ).
Рядом стояла старая полусухая акация и было небольшое
кострище, где жгли старые венки и прочие вещи. …А в другом конце города произошла вот такая история – один из ночных сторожей долго и пристально смотрел в глаза маленькому котенку, и тот вдруг
говорит ему человеческим голосом: « Ты ведь не дед Михей! А где же дед Михей?». На что был ответ ему: «Много будешь знать – скоро состаришься».
МИХЕЙ И ГИТЛЕРОВЕЦ
…Зимней длительной ночью, когда ветер выл в проводах и антеннах, Михей заснул резко накатившим знакомым сном, едва успев отодвинуть в сторону полупустую чайную кружку.
Вырубился свет на улице и внутри сторожки, но он этого уже не заметил. Медленно остывал и тух обогреватель в углу, и, какое-то время спустя, Михея окружила полная и очень плотная темнота...
Снилась ему сперва какая-то абракадабра, составленная из переживаний недолгого стариковского дня - сменщик демонстрировал семейный засаленый фотоальбом, потом принесли котов продавать – ругались матом в коридоре, хлеб упал на пол ( это когда свет вырубили ) и Михей пополз на карачках под диван, чтобы его достать. А там, под диваном, - горы во тьме, скалы, облака плывут где-то внизу, молнии бьют в ущельях, жуть. Михей в корзине сидит, а корзину несет на спине немецкий офицер, альпинист, вернее, не несет, а висят они оба над пропастью и Михей слышит, как тот орудует веревками и ледорубами. Ругается по немецки и безумные песни горланит. В корзине с Михеем патроны лежат, палатки, пулеметы и чайники всякие с котелками, полезные. Михей себе было перчатки присмотрел, хвать их, и за пазуху сунет, когда в ужас приходит полнейший – под пазухой нет ничего, пустота, лишь сердце оголенное бьется, а он этими перчатками в него тычет, и от этого неприятно так, и холодно стало. Бросил их, куда подальше, а сердце укутал тужуркой поплотнее и смотрит. Крышка у корзины плетеная, сквозь щелочки видно, как орлы над ними кружат, и все – немецкие, это он остро чувствовал и еще больше боялся. Видят орлы Михея или не видят? Пока он думал, гора закончилась, немец поставил корзину на землю и говорит кому-то по рации (на немецком, конечно, но Михей слова разбирал, словно учил его когда-то давно) – Сейчас будем всех животных расстреливать, сперва зайцев, затем кабанов диких, копытных, а после зебру полосатую мочить будем! И как ухватит Михея за шиворот, да как вытащит его из корзины! Зубы у немца железные, меж ними черная пустота зияет, глазищи зеркальными очками укрыты, но слышно, как напрягаются.
Минуту глядел на Михея, дышал на него то ли бензином, то ли дихлофосом каким-то, и вдруг распахнулась тужурка Михеева, и видит немец – там сердце висит в пустоте, словно планида какая, и бьется по своему. Ни вводов, ни выводов, ни клапанов полагающихся с переходами хитрыми и многомудрыми, а просто, как оно есть, бьется. И Михей этому факту дивится, и орлы свой полет прекратили, - висят в небе недвижимо, - эту сцену смотрят. Ну а мы, как бы с вами, - тоже отвернемся, - как бы из приличия…
…По всякому бывало на дежурстве старого сторожа…
