Я измеряю жизнь по моментам, которые что-то добавляют к устоявшейся картине мира. В 2022 году их было несколько.
23 февраля. Мы с будущей женой возвращаемся вечером из театра и обсуждаем планы на ближайшие месяцы. Мрачные предсказания американцев, что Путин вторгнется в Украину, и раньше-то выглядели дешевой провокацией. А теперь, когда объявленные даты остались в прошлом, и вовсе можно не волноваться. Я сетую, что в этом году запланировано слишком много иностранных туристов, будет некогда заниматься любимой журналистикой. Зато пандемия заканчивается, мир вот-вот откроется. Теперь заживем.
Начало марта. Я снимаю несанкционированный антивоенный митинг на Манежке. Впрочем, митинг – это громко сказано. Люди гуляют семьями. Большинство явно пришло отдыхать, не подозревая о протестах. Кто-то изредка поднимает плакат или выкрикивает лозунг – и его тут же забирают омоновцы. Они где-то за спиной, возле автозаков. Выбегают парами, и всегда строго по прямой, как пчелы. Хватают одного человека – и назад. Пару раз сбивают меня. Не намеренно, просто я случайно оказывался на их пути. А я все снимаю, не отрываясь от экрана камеры, где для меня сосредоточен весь мир. И вдруг понимаю – что-то не то. Поднимаю глаза – гуляющие люди исчезли, редкие журналисты столпились в стороне, под памятником Жукову, и я один стою посреди площади, на которой нет никого кроме омоновцев. Только что Манежка была полна курток и пальто самых разнообразных расцветок – и вот уже кругом одни лишь темно-серые пятна.
Конец апреля. Мариупольцы из пензенского ПВР едут на поезде в Питер, где их переправят в Прибалтику. Это вовсе не возвышенные страдальцы, которых услужливо рисует воображение. Кто-то пьян, работяга лет пятидесяти рассказывает, как ждал прихода русского мира – и все же уезжает из него на Запад. Потом уже я узнал, что пока мы спали на полках, покупавшую билеты волонтерку вывезли в лес и пытали. А еще через несколько месяцев мне написал один из тех мариупольцев. Он сообщил, что живет в Финляндии, и теперь сам помогает другим уехать из России. Так что, если мне грозит опасность, он готов меня вывезти.
Конец сентября. Дагестанские силовики из Центра Э вчетвером хватают меня на улице, затаскивают в машину, выворачивают карманы. Я вглядываюсь в нависающую надо мной рожу, не чувствуя ничего кроме ярости и омерзения. Он продолжает таращиться, и я по какому-то наитию говорю ему, что отлично его запомнил. Эшник тут же меняется в лице, отшатывается и вместе с подельниками пытается напялить мне на голову целлофановый пакет. Этот пакет я порвал, и потом они показывались передо мной исключительно в балаклавах. По сфабрикованному обвинению меня отправили на пять дней в спецприемник. Но отсидка была мизерной платой за страх, который я увидел в этих глазах. Не правда ли, странно – четверо скрутили одного, он, вроде бы, весь в их власти, и государство ясно, на чьей стороне. И все же боятся они его, а не наоборот.
Начало ноября. Осенью я, человек абсолютно не религиозный, внезапно ощутил потребность прийти к Стене Плача. В Израиль я выбрался всего на четыре дня, и сразу поехал в Иерусалим. Несмотря на полуденную жару, Стена была прохладной. Не помню, сколько простоял возле нее. Ничего, конечно, не произошло. Но с тех пор меня не покидает странное чувство, что я не только здесь, в России, но и там, до сих пор стою, приложив руку к желтоватому камню. И буду стоять там всегда, что бы ни случилось.