Дамы и Господа! Представляю Вашему вниманию отрывок из книги моего брата Касьяненко Сергея Альбертовича (1972-2010) – «Сады»
Также Вы можете ознакомиться с другими его произведениями здесь https://proza.ru/avtor/minos и заказать книгу «Сады» в бумажном виде, обратившись по адресу: cassianenko@gmail.com
Приглашаю вас подписаться на сообщество ГИЛЬДИЯ БУДУЩЕГО https://vk.com/club226795074 - про радикальное омоложение, сознание, ЗОЖ и запрет абортов.
Приглашаю подписываться на ФЕБ, ставить лайки, делать комментарии. Заранее благодарен.
Глава "Сады 0. Брат бога" - продолжение
Зиндиков делает мой старший брат. Он делает их прямо на кухне из одного и того же материала. Каждое последующее поколение зиндиков хуже предыдущего. Раньше зиндики могли жить целую неделю. А сейчас едва один день. Кухня заставлена амфорами с белыми вываренными костями. Черепа обмерены циркулем и помечены цветными карандашами.
Он делает свою работу скрупулезно – собирает тысячу костей воедино, согласно сложной анатомической схеме - от крупных костей к мелким.
Иногда, он случайно роняет кость на пол и тогда приходится начинать всю работу сначала, ибо нарушается принцип стерильности. Брат бросает кости в кастрюлю с кипящей водой и погружает свои руки в стеклянную ванночку с химикалиями. Руки моего брата съедены химикалиями до мяса.
Мой брат берет в руки кости и замеряет все выпуклости и впадины – места прикрепления мышц. Сосредоточенно закрыв глаза, он ощупывает лунные ландшафты черепа - сейчас он очень далеко – слушает музыку черных сухих морей. Руки брата летают над черепными швами. Черепные швы обозначают границу между талантом и безумием, а шишки и выступы склонность к насилию. В человеческих костях есть тихая сокровенная музыка.
Мой брат играет на костях, как музыкант-виртуоз – но мелодии выходящие из-под его пальцев дебильны и инфантильны.
- Привет - говорю я брату. - Как дела?
- Привет - отвечает брат – Принес?
- Конечно
- Поставь на стол
Я ставлю баночку с отрезанными губами на краешек большого мраморного стола. В центре столе лежит обнаженная женщина. Живот вскрыт и все видно - и чудовищный осьминог кишечника, и дерево матки, увешанное чудесными плодами нерожденной жизни.
К матке женщины подходят прозрачные трубки с питательными жидкостями. Некоторые трубки уже вынуты из женщины, некоторые еще нет. Работа брошена на половине пути.
Я поднимаю безвольную руку женщины и разглядываю ее на просвет. Ногтевые пластинки короткие и плоские. Фаланги пальцев слишком толстые – некоторые из них уже немного расплавились под воздействием генетических дефектов. Я отпускаю руку женщины, и ее рука с глухим стуком падает обратно на стол.
Я провожу пальцем по груди женщины. Грудь твердая, будто из камня. Беру красный карандаш и рисую у нее щеках кресты, а на лбу большой знак вопроса.
- Ну, сделай ты – говорит мне мой брат – Думаешь, у тебя лучше получиться?
Я оглядываюсь вокруг. Вокруг царит беспорядок. В склянках зелённого стекла плавают отрезанные женские губы. Женские губы алыми бабочками летают по кухне.
В огромных банках наполненных физиологическим раствором были все отдельные части человеческого организма – печень, сердце, почки. Органы репродуктивной системы – хищные и уязвимые одновременно, похожие на самостоятельные организмы морских глубин.
Отдельные кисти рук. Отдельная нога наполовину согнутая для прыжка в неизвестность.
Не было только маленьких золотых пружинок, управляющих улыбкой и взмахами ресниц.
- Ну же, смелее – дразнит меня мой брат
Я беру гроздья кишечника и кладу их на серебряные аптекарские весы
- Сначала взвешивают толстый кишечник, потом тонкий.
Я, стараясь не показывать раздражение, меняю местами толстый и тонкий
Стрелка весов никак не становится в нужное положение.
- Клох – подсказывает мне брат – При этом надо говорить – клох, клох, клох. Уравновешивай.
Я бью по весам рукой и все разлетается в разные стороны. Лиловая гроздь кишечника в один угол кухни, горбатый скелет серебряных аптекарских весов - в другой.
Я понимаю, что все это слишком сложно. Слишком сложно для меня.
Я могу делать только ос и бабочек, а мой брат еще и людей.
…..
Я унес со шмашана кусок земли, завернутый в лист лопуха. Я подверг эту землю всестороннему исследованию. Я разглядывал ее, нюхал, мял в пальцах. Земля была похожа на хлеб – такая же плотная и так же крошилась. Эту землю можно было нарезать как хлеб, и намазать сверху маслом, но есть ее все равно было нельзя.
Смерть была как страшное непристойное ругательство, некая постыдная тайна, спрятанная на самом краю нашего чудесного сада.
Вытирая с губ жирное земляное масло, я все равно не смог бы произнести вслух это слово.
Даже съев всю землю со шмашана, я все равно ничего бы не понял.
Это было как наваждение, как болезнь.
Бессмысленность жизни мучила меня.
Зачем и почему на шмашан приходили люди?
Они выходили из амфор на нашей кухне и приходили сюда. Каждый день они делали это.
Их волосы перемешивались с травой, у них во рту вырастала черная спорынья.
Еще я выяснил, что у мертвых людей продолжают расти ресницы. Зачем?
Может там, где то в центре земли длинные ресницы мертвецов перемалывают камнями в муку и делают хлеб?
Мне было это непонятно.
С тех пор как я первый раз посетил шмашан и столкнулся со смертью лицом к лицу, я не знал покоя.
Внутри моей утробы поселился находился загадочный иероглиф.
Этот иероглиф медленно сжигал меня изнутри.
Я взял немного глины и положил на вощеную бумагу. По лекалу женских губ я вычертил контур бабочки.
Из закрученного улиткой золотого человеческого волоса я сделал бабочке рот-хобот.
Изготовив бабочку, я положил ее на ладонь и позволил себе некоторое время полюбоваться на нее.
В руке я держал прекрасное воздушное существо, овеществление идеи полета, но внутри я чувствовал страшную тяжесть, как будто у меня в желудке был килограмм чернозема.
Я открыл рот, сложил губы трубочкой и медленно осторожно выдохнул, так, чтобы загадка смерти не перемешалась с загадкой жизни.
Красная буква, колыхаясь поплыла по воздуху и медленно опустилась на крыло бабочки, заставив его пошевелиться.
Я делился страшной загадкой с маленьким насекомым, чтобы не мучаться в одиночестве.
Я послюнил свой палец и прижал его к крылу бабочки. Я сделал это очень осторожно, так, чтобы не повредить нежному насекомому. У бабочки на крыльях остался отпечаток моих пальцев. К утру крылья бабочки просохнут и она улетит в Сад. Бабочка разнесет отпечатки моих пальцев по всему Саду. Это важно.
Затем я взял толченого стекла и насыпал его в формовочный ящичек для глины. Закатав рукава, я некоторое время разминал пальцы. Толченое стекло выглядело угрожающе, впрочем, как могло еще выглядеть толченое стекло.
Глубоко вдохнув, я растопырил пальцы и погрузил их в ящик. Было больно и гадко, как будто тысячи крошечных существ, вцепились в мои пальцы и принялись пожирать меня заживо. Погружая руки в толченое стекло, я представлял себе нечто быстрое и неуловимое, изящное и злое, хрупкое, но невероятно живое.
Я медленно вытащил руки из ящика. Руки были облеплены осколками стекла как снегом. Я встряхнул кистями, но стеклянный снег не отставал. Еще не готово. Придется снова погружать руки в ящик. Я сцепил зубы и замычал, преодолевая боль. Глаза мои подкатились под лоб и выше - туда, где находится мозг.
Я ощупывал глазами свой собственный мозг. Пока мои пальцы искали в стекле нечто быстрое и неуловимое в толченом стекле, мои глаза искали то же самое в мозговом веществе. Я глядел на свой собственный мозг со стороны.
Вот узкие и прихотливые тропинки в сером жирном мозговом веществе.
Вот здесь среди снов и предчувствий покоится страшная загадка, которую я непременно должен разгадать.
Здесь есть и свое лимонное дерево – готовность пойти до самого конца и заглянуть за край.
Я шел по жарким садам своего мозга наполненного золотыми личинками замыслов.
Когда боль немного стихла, и глаза мои вернулись в нормальное положение, из ящичка с толченым стеклом на меня смотрели треугольные лица личинок осы. Пройдет совсем немного времени и личинки научатся летать.