Рассказ из новогодней антологии «Гирлянды, монстры, оливье».
Всем привет, я новогодний стол. Тот самый, который достают и накрывают раз в году, тридцать первого декабря. Сегодня, ровно в полночь, я убью кого-то из семьи, которая меня накрывает.
Мне много лет. Я помню, как страну поздравлял уставший старичок, а до него разваливший Cоюз негодяй, а до него любитель целоваться с другими лидерами. Я всех помню. Я всех пережил. Переживу и вас. Потому что я не обычный стол.
Я самый опасный и разыскиваемый серийный убийца СССР. Виктор Брухило, добрый вечер. В своём человеческом обличии я убил тридцать человек. Убил бы, наверное, больше, только вот меня поймали. Но не казнили. Потому что поймала меня не милиция, а другие убийцы, куда сильнее, куда древнее. Они были восхищены моим талантом, моими силами, моей кровожадностью. И захотели заключить с ними сделку. Убивать дальше, но в другом обличии. За отказ — смерть. Что ещё я мог ответить? Согласился.
И вот теперь я — новогодний стол.
Не знаю, почему именно стол. Мне не объяснили. Подозреваю, древние попросту решили надо мной поиздеваться. Весь год я стою и пылюсь в углу или на балконе, наблюдая за очередной семьёй, пропитываюсь к ним злобой, ненавистью, заряжаюсь, так сказать, энергий древних, которой мне хватит ровно на одно убийство. И когда приходит мой час, я убиваю одного из членов семьи или их гостей. Больше одного за раз нельзя, не хватит сил. Либо же я попросту развалюсь на части и больше не смогу убивать.
Поначалу, помнится, я, пылясь в углу и копя силы, долго и тщательно планировал и придумывал, как и кого я буду убивать. Маленьких детей, беременных женщин, влиятельных чиновников. Я ждал Нового года сильнее, чем его ждёт детвора. И каждый раз мой праздник окупался сполна. Кровью, болью, страданиями.
Спустя годы до сих пор никто не догадывается, что за несчастной смертью очередного бедолаги стоит обычный стол. Ведь в Новый год многие напиваются так, что недолго помереть по неосторожности. Разумеется, от меня избавлялись: продавали на рынке, выставляли в интернете, отдавали друзьям и коллегам задаром. Но каждый год всё заканчивалось одним и тем же: очередной смертью за новогодним столом. Люди страдали, люди погибали. А я наслаждался их смертью.
Но потом…
Потом мне надоело. Стало тошно. Невыносимо тоскливо. Я решил завязать. Стать обычным столом, старым, тяжёлым и пыльным. А ещё уютным и праздничным. Думаете, древняя сила меня отпустила? Нет. Она продолжала убивать, но уже без моего желания.
Люди сами спотыкались о мои ножки, падали лбами на острые углы, задыхались между створок в пьяном бреду, заползая в недра стола в поисках игрушки или телефона.
Я не хотел. Но продолжал убивать.
И тогда я решил действовать по-другому. Решил исправиться. Убивать не детей и женщин, а таких же негодяев, как я. За столом ведь собиралось много гостей, которые на протяжении года общались и встречались с семьёй, которой я принадлежал. Я вычислял самого гадкого и никчёмного, убеждался, что он больше других достоин смерти. И ровно в полночь выносил негодяю смертельный приговор. Вот так. Из убийцы я превратился в судью, в палача. Беспощадного, но справедливого.
И теперь весь последний год, попав через «Авито» в уютную тёплую двушку с бархатными занавесками, я следил за маленькой дружной семьёй из трёх человек. Мама, папа и Мишаня. Добрые, заботливые, умные. И совершенно незаслуживающие смерти. В отличие от свекрови, которая, приезжая в гости, строила козни красивой маме, доводила до слёз Мишаню и нашёптывала гадости самому папе. А ещё крала из квартиры вещи, желала смерти родным людям, плевала на мамину одежду и мазала мебель…
В общем, я был рад, когда семья, скрепя сердце, позвала её к себе на Новый год. Я знал, что несмотря на все подлости, папа любил эту старую каргу. Может, втайне надеялся, что она оставит ему наследство. Что же, я был рад ускорить встречу папы с наследством, а встречу карги с древними.
Но за три часа до Нового года я узнал, что свекровь не приедет. Попала в больницу с панкреатитом. И это значило, что мне придётся убить кого-то из дружной семьи: красивую маму, умного папу или доброго Мишаню.
Иначе один из них сам убьётся о меня…
Что же делать, как быть? Все три часа до боя курантов я соображал, кто из семьи сделал за прошедший год что-то плохое, кто из них достоин смерти.
Папа?
Он втайне смотрел видео с другими женщинами, флиртовал с коллегой по работе, делал ставки на матчи, беря деньги из отложенных на отпуск. Можно за это наказать? Вполне. Но убивать? Вряд ли.
Мама?
Она иногда крала мелкие товары в магазинах, притворялась с папой, что испытывает удовольствие. Ещё она тоже втайне смотрела видео с другими женщинами. И с маленькими девочками. Брала деньги из отложенных на отпуск, покупая себе косметику. Наказать бы её ударом мизинца о стол. Но точно не убийством.
Мишаня?
Он, наслушавшись бабушку, иногда называл маму и папу гадкими словами. Когда никого не было дома, включал втайне каналы с голыми женщинами, крал сладости из буфета, а ещё утягивал по одной-две купюры из денег на отпуск, которые наверняка тратил на всякую дрянь. За это его надо хорошенько выпороть. Но не убивать.
Десять минут до боя курантов.
По телевизору идут какие-то мультики, Мишаня их смотрит, а мама и папа, наевшись, сидят в телефонах и будто бы даже не следят за временем. Я стою посреди гостиной, заставленной салатами, напитками и закуской. Мишаня разлил на меня сок. Папа отвлёкся на флирт с подругой, размазал по моей ножке паштет. Мама, ожидая полуночи, от нетерпения расковыряла моё покрытие кухонным ножом, ненормальная.
Всё равно ничего из этого не тянет на убийство.
Семь минут…
Если методом исключения? Не трогать ребёнка, пожалеть женщину. Тогда папу? Без него, кормильца, семья останется на улице, мама сойдёт с ума или сопьётся, а Мишаня станет бандитом и закончит в тюрьме.
Эй, стол! С каких пор ты стал таким сентиментальным и жалостливым? Испарился дух убийцы, сменившись духом праздника и волшебства? Надо было думать об этом при жизни, когда был человеком. А сейчас будь добр, реши, кого убить, и потом пылись в углу до следующего праздника.
Папа и мама, отложив телефоны, готовятся открывать шампанское.
Может, считалочка?
Пять минут.
Чи-ка-ти-ло-не-у-би-ло-смерть-с-ду-шой-нас-раз-де-ли-ла…
— Мам! — кричит вдруг Мишаня, глядя на свой маленький старый телефон. — Бабуля меня уже поздравляет.
— Рано же ещё! Пять минут!
Папа достаёт телефон, громко ахает.
— У нас на телевизоре часы отстают! Уже полночь! Скорее открывай!
Мишаня вскакивает на ноги. Одно неудачное движение, и он может удариться виском о мой угол. Тогда смерть. Папаня стоит близко к дешёвому обогревателю. Запнётся о мою ножку, и может упасть головой на ребристую поверхность. Смерть. Мама оставила нож на краю стола, может налететь на него животом. Смерть.
За окном громыхают фейерверки.
Надо решаться.
Папа спотыкается. Мама спотыкается. Мишаня спотыкается. Одновременно.
И в этот момент я решаюсь…
***
Скорая приехала одновременно с пожарной.
— Что случилось? — спросил молодой врач у соседей, пока спасатели заканчивали тушить квартиру.
— Замкнула проводка, — вздохнула немолодая соседка. — Вся семья, того, сгорела. Хорошие были ребята. Дружные. Мальчик у них бойкий…
Когда огонь был потушен, из квартиры вынесли три тела. Несмотря на маленький опыт, молодой врач без труда определил, что все трое погибли ещё до пожара. Мужчина разбил голову о что-то твёрдое, ребёнок тоже. А женщина была с огромной раной в животе. Как их угораздило вообще? По пьяни?
Но не это смутило молодого врача. Его смутил стол, почти не пострадавший в пожаре. Он стоял посреди гостиной, в темноте похожий на огромного мёртвого ящера. А когда врач подошёл ближе, то увидел на столе будто бы нацарапанное ножом слово.
«Простите».
И больше ничего.
Сергей Королёв