Бабушка рассказывала: был у нас в селе такой человек, Григорий Семёнов, жена у него умерла родами, осталась дочка, Варя, других родственников не было. Жили богато, у них и работники были на хуторе, а хутор в стороне стоял. Всё у них было: лошади, коровы, птицы всякой много, вещей много, одежда хорошая. Григорий хороший был мужик, работящий, но про хутор поговаривали, что место недоброе, потому что жена у Семёнова колдовкой была. Это значит, хомуты надевала, заломы делала, ну и всякое. Успела она дочке что-то передать, али нет, но померла, вроде, спокойно, то есть, не поднималась после из могилы-то, но люди-то помнили.
Так вот, а потом объявился в селе парень, Возняк у него была фамилии, он на хутор этот нанялся, а, спустя какое-то время, женился на дочке Семёнова. Дед мой ему сказал тогда, чтобы не брал он за себя девку, что мать её колдовала, а тот ответил, что не верит. В общем, поженились, Возняк на деньги тестя дело завёл, стал торговать, хорошо поднялся. У них с женой дочка родилась, Нина. Кто её бабку помнил, говорили, девочка один-в-один на неё похожей уродилась. Ей когда было восемь лет, дед её, Григорий, зимой ушёл из дома и не вернулся уже, замёрз насмерть. Нашли его только весной уже. Чего ушёл? Вроде в твёрдой памяти был, крепкий старик. Тогда решили, что, может, семья скрывала, что он забывался.
Ну, прошло потом лет шесть, девочка подросла, в село бегать стала. Хорошенькая, улыбчивая, а только странненькая такая — молчит всё время. Отец говорил, стесняется она, мол, дома не замолкает, да на людях от неё никто слова не слышал.
Так вот как помер Григорий, так в селе снова начали разные дела нехорошие делаться, как раньше, при жене его. Нет-нет, да пожалуется какая хозяйка, что корова доиться перестала, вымя опухает, кровь пойдёт, а молока нет. Или ещё вот было: повздорила одна хозяйка, Маринка, с Варей, та ушла от неё, дверью хлопнув, а погодя чуть-чуть у Маринки всё молоко в доме скисло разом, и долго ещё потом не держалось: вот только подоит, часа не проходит — скиснет.
Как-то весной Возняк в город собираться, вывел коня, чтобы запрягать, а тот ни с того ни с сего задичился, взбрыкнул и зашиб его, да так, что через три дня Возняк и помер. А конь у него всегда смирным был, спокойным.
Варя одна с дочкой осталась, но не пропала, за дело взялась крепко, торговала сама, и такая была, что не провести её. Да и побаивались её работники, она сильной была, могла и приложить, если что не по ней.
Как-то раз Нина в село прибежала, с подружками гулять, а она с дедовой дочкой дружила, моей тёткой, та потом домой пришла и говорит, что Нина рассказывает, как у них на доме филин сидит, целы день сидит — не улетает. А мать моего деда тогда жива была, она сказала, это, мол, не к добру.
Ну, прошло месяца полтора, и Варя заболела. Тяжело заболела, умирала долго, мучилась: она, значит, колдовала, потому что сила её не пускала, надо было передать, да только дочка её к матери не заходила даже на минуту. Если Надю хотели отвести, чтобы хоть попрощаться, то кричать начинала так, что её и отпускали сразу.
Ну вот прабабка моя тогда посоветовала, что надо часть крыши разобрать. Так и сделали, Варя умерла. Дочка у неё осталась одна, а было ей тогда уже лет тринадцать. Ну, осталась она жить на хуторе одна. Мой дед сказал тогда: «Она же маленькая ещё, да к тому же дурочка ненормальная, с хозяйством не управится, надо помочь. Амбары все закроем на ключ, ей станем выдавать на жизнь продукты и что нужно, а дела пусть кто-нибудь поведёт пока». Ну, селяне все решил, что лучше деду моему за это взяться, вот он. А девочка осталась жить на уторе, только всё давно целыми днями её никто не видел, где-то она всё пропадала, да и на ночь не всегда приходила, а и приходила, так в доме не ночевала, вот и не знали: то ли на сеновале она, то ли на чердаке, а, может, вовсе в лесу осталась.
Так продолжалось какое-то время. Хутор начал приходить в упадок: работники воровали, дела шли плохо, а дед мой всё повторял, что это проклятье Вари, что она хотела к рукам прибрать хутор, потому и мужа извела, да только сама померла, вот и обозлилась. Теперь с того света пакостит.
Раз как-то (спустя год), работники подошёл к моему деду и попросились опустить их, дескать, насовсем. Ну, дед удивился, стал расспрашивать. Те сперва отпирались, а потом признали — страшно им тут, творится на хуторе чертовщина. То козья шарики в еду кто-то набросает, то вещи пропадают, то топор соскользнёт да чуть палец не отхватит, а ночами кто-то всё ходит по дому, но зажжёшь свет — и нет никого. Да ещё зайцев развелось вокруг. Тут уж дед совсем удивился: что уж такого в тех зайцах? А то, отвечают ему, что людей совсем не боятся, сидят да смотрят, ровно всё понимают. А подстрелить или поймать их не получается, потому что сразу пропадают, словно сквозь землю проваливаются.
Как ни уговаривал дед, а работники оставаться не захотели. Тогда закрыли все амбары, заколотили, что могли — распродали. Нина тут же повертелась немного, и опять ушла незнамо куда, и тоже всё молчком. С того времени на хутор стали ходить раз в неделю, оставляли еду для девочки и всё. Видели её всё реже и совсем она уже не появлялась в посёлке, а если и появлялась, то уже не улыбалась.
Однажды дед собрался на охоту. Вышел с утра, шёл-шёл, и вдруг видит — прямо посреди тропинки сидит заяц. Большой, серый, уши длинные, носом шевелит и на охотника смотри, будто не боится.
Дед ружьё поднял, чтобы стрелять, а заяц скок в сторону — и пропал в кустах. Дед пошёл дальше, но вдруг на том месте, где заяц сидел, споткнулся. Ахнул, а самого удара уже не почувствовал, тьма на него накатила. Открывает глаза, а сколько времени прошло не знает, только чувствует, что усталость на него накатывает страшная. Гляделся он и видит, что идёт через лес, без всякой дороги, ветки руками раздвигает, а рукава уже все изодраны в клочья. Оглядел себя — одежда вся изношена, изорвана, борода отросла. Хотел он остановиться — и не может, ноги не слушаются. Шёл он так, шёл. Сперва старалась противится, потом ругаться начал, а потом уже зарыдал. Слёза по бороде текут, он воет в голос — вокруг-то никого, кого стесняться?
Тогда смотрит он и видит, что рядом с ним заяц скачет. Заяц как заяц, только человека не боится совсем. «Это леший меня ведёт!» - подумал дед. Но тут присмотрелся — а заяц улыбается! Вот прям так, по-звериному!
- Нина! - выпалил дед.
Заяц в тот же момент кувыркнулся через себя и обернулся девушкой. Так и есть, шла теперь рядом с охотником внучка Григория Семёнова. Подросла она со смерти матери, уже сосем взрослой девушкой стала. Идёт и улыбается, на старика поглядывает.
- Отпусти! - взмолился он.
- Зачем бы? - спросила девушка в ответ. - Ты нашей семье всю жизнь вредил, вот и поплатишься.
- Я помогал ведь! - закричал дед. - О тебе, вон, заботился, о сироте…
- Ты в мою маму влюблён был, а она тебе отказала. Хотел её свадьбу расстроить, сплетни распускал, да не вышло. Потом от злости продолжал про неё слухи распускать, а, когда родителей не стало, меня по миру пустил, всё добро разворовал. За что мне тебя жалеть? Нет уж, ходить тебе, пока про тебя кто-нибудь доброе слово не скажет.
Кувыркнулась она, превратилась снова в зайца и ускакала.
Бабушка рассказывала, дед и не помнил потом ничего, но в посёлок он сам вернулся, через полгода. Совсем исхудавший, полуголый. Говорит, на следующий день после того, как я про него спросил, пришёл. Я тогда маленький был и не помню уже ничего.
Бабушка говорит, дед не долго после прожил, через месяц не стало его. А в окрестностях с тех пор и правда водилось много зайцев, здоровых, ушастых. Людей они не боялись, но на них и не охотились никогда, и приезжим не позволяли.