Страх премьеры
…Танцевать даже за гроши, лишь бы только не забыть танцы, не утратить растяжки и гибкости спины и, самое главное, избыть, насколько это, конечно, возможно, премьерный страх.
Нет, без волнения в нашем деле все равно не получается: стоишь, бывает, за кулисами в дезабилье[1] на аршинных каблуках, стоишь и неистово крестишься, читая любимые молитвы. Кто-то не может выйти на сцену трезвой, кто-то грызет дорогие акриловые ногти. В общем, каждый перед выходом сходит с ума на свой манер.
Видела я, конечно, и спокойных танцовщиц и танцоров. Но если человек работает с «холодным носом», это же видно за версту и, как правило, публике не нравится.
Когда выходишь по три, пять раз за вечер, немного привыкаешь, обычно до того уровня, чтобы ноги не дрожали, но все же театр – странное место. Любой жест, сделанный в театре, никогда больше не будет повторен в том же точно виде, потому что завтра будет новый день, новый танец, новое настроение, новая публика. Ты делаешь движение, и оно тут же слизывается временем, навсегда уходя в прошлое.
В театре нет вторых дублей, нет возможности переиграть не удавшуюся сцену. Ты можешь явиться больным или пьяным, сыграть из рук вон плохо, и для кого-то, для зрителя, пришедшего на спектакль в первый и последний раз, это останется неисправимо плохо. Навсегда плохо, и ничего уже с этим не поделать!
Этот зритель, ох уж этот зритель, смотрящий спектакль всего-то один раз, запомнит его таким, каким увидит. Унесет в памяти, а затем расскажет, выдаст, ославит…
Зритель – это не искусствовед, который будет изо дня в день глядеть все твои спектакли, а потом глубокомысленно рассуждать, что вчера спектакль был агрессивным, ярким, шумным, тогда как, допустим, в среду – нежным и тонким.
Зритель сохраняет в памяти след от увиденного спектакля, слепок, изменить который не может, наверное, самый сильный маг. Поэтому в театре нужно быть включенным всегда, в любой момент; нужно гореть, любить, страдать, смеяться или умирать каждый раз по-настоящему.
Театр – грозный бог, который не прощает игры. Театр питается энергией жизни…
Но если в театр приходят критики, театралы, которые что-то в этом понимают и с которыми, на худой конец, можно договориться в антракте, объяснить, поспорить, чувствуя себя при этом интеллектуалом, то на наши клубные шоу заявлялись самые разные люди. Они хотели развлечься, и мы обязаны были их развлекать.
У нас бывали шоферы и клерки, хозяева ресторанов и банков, фотографы и молодые актеры. Завсегдатаи беседовали с хорошенькими девочками, устраивая свой собственный театр и не всегда реагируя на происходящее на сцене.
Ведь это тоже непросто – танцевать в зале, где люди заняты своими делами, разговаривают, отдают распоряжения по мобильникам, пьют вино, кушают. Непросто заставить эту развеселую толпу отвлечься от их занятий и смотреть на сцену, тем более что одна и та же программа идет изо дня в день, частенько по нескольку месяцев.
Иногда выучиваешь новый танец, подготавливаешь костюм, музыку и заменяешь старый номер на новый. Зритель с интересом начинает глазеть на сцену. Новое почти всегда интересно. А вы попробуйте быть всякий раз новой в старом!
Одни и те же зрители обречены три раза за вечер смотреть шоу. Зачастую они заранее знают, в каком месте номера танцовщица прыгнет, когда закрутится волчком или полезет на шест.
Заставить зрителей аплодировать номерам, к которым они привыкли, заставить давать за это чаевые – великое искусство!
Вне гастролей мне такой работы не хватало. Из-за этого, приходилось ли разово подхалтуривать на какой-нибудь дискотеке или же читать стихи в Союзе писателей, я тряслась, как рыба на лесе заячий хвост, с ужасом слушая, как мое собственное сердце бьется все громче и чаще.
Поэтому нужно было по-любому выходить на публику как можно чаще.
– Если ты будешь играть все время, каждую секунду своей жизни, – сказал как-то Антон Адасинский, – у тебя исчезнет синдром премьеры и ты будешь спокойна». При этом Антон имел в виду именно спокойствие, а не равнодушие; сам он никогда не играл с «холодным носом». – Если всю жизнь играешь, если живешь в своем волшебном мире, а не заходишь туда время от времени, никакого страха нет. Как нет страха возвращаться домой, где все привычно и любимо. Страха первого выступления, страха премьеры.
Поверили
После Японии нужно было где-то работать. Неонилла Самухина[2] открыла новое издательство, туда сразу же взяли мой роман «Интернат боли».
Должна заметить, что авторское название «Не называй меня дорогой» мне нравилось больше. Но редактор сказал, что «дорогой» могут прочесть как «дорога». Странно, вроде «Дорогой мой человек» никто с дорогой не связывал. Впрочем, неважно, поменяли, их право. Тем более, что мой редактор – поэт и прозаик Михаил Окунь[3] отнесся к тексту более чем лояльно. Не свирепствуя над текстом и советуясь со мной по поводу каждой запятой.
Узнав, что мои деньги с гастролей скоро кончатся, Михаил предложил мне попробовать поработать в «Калейдоскопе-Интиме», цветном бульварном журнале, печатавшем порнуху или, как говорили сами литераторы, – дрочилки.
Отчего бы нет? Прочитав несколько журналов, я уже приблизительно представляла, как следует подавать подобный материал, и быстро взялась за работу.
Первым делом выбор героя. Сразу же отмела самую простую идею – прописывать эпизоды из жизни проститутки, все равно для этого не было ни материала, ни соответствующего опыта. Отпадали бытовые истории с описанием стихийного разнузданного секса, здесь также следовало потренироваться во всех смыслах этого слова. Что тогда?
Во-первых, писать я решила от первого лица: когда я пишу от имени главного героя, возникает эффект исповеди и мне обычно верят, во-вторых, не стремясь выставить себя профессионалом, мне оставалось скользить по тонкой грани, описывая переживания неофита или, еще лучше, пусть и рискованнее, ребенка. Маленькой девочки, выросшей в неблагополучной семье с мамой, постоянно меняющей сексуальных партнеров.
Подобный подход мог, с одной стороны, помочь мне скрыть сам факт, что я мало смотрела порнухи и мало читала подобной литературы, а значит, просто не знала, как следует преподносить тот или иной прием. А с другой – дать возможность описывать бытовой секс с позиции наблюдающего через замочную скважину за взрослыми ребенка.
Я быстро накропала рассказец и переслала его редактору, не особо надеясь на успех.
Редактор отзвонился неожиданно скоро и сразу же назначил мне встречу, но не в издательстве, а в городе. Из телефонного разговора я поняла, что он вроде бы доволен и намеревается предложить мне длительное сотрудничество.
Встретив меня на станции метро «Нарвская», редактор сразу же повел в небольшое, но уютное кафе, где заказал нам по чашечке кофе и бутерброды, настаивая, чтобы я непременно поела. За рассказик расплатился сразу же: вынул деньги из собственного кошелька и, проникновенно глядя мне в глаза, положил на столик, не попросив расписаться в получении.
Ситуация интриговала, но мне было весело уже потому, что я нашла работу.
Какое-то время мы молча пили кофе. Попутно я изучала стопку принесенных редактором журналов, в которых он отметил маркером свои собственные статьи. В принципе, требования к тексту, как мне показалось поначалу, были невысоки. Член следовало называть «нефритовым стержнем», «поршнем», «палкой» (было еще несколько метафор, которые я уже запамятовала). Для описания клитора существовал странный, на мой взгляд, термин «пуговка» или «бусинка», для влагалища – «отверстие», «ямка», «ракушка» и еще что-то в том же роде.
Совершенно исключались гомосексуальные рассказы, но приветствовались лесбийские, однако с тем условием, чтобы «добро» затем восторжествовало и в конце появлялся благородный герой, который этих самых лесбиянок оттрахал бы наилучшим образом. Словом happy end во всех смыслах этого слова.
Из всех видов секса разрешалось описывать вагинальный и оральный. Об анальном не рекомендовалось даже заикаться. Совершенно был исключен инцест во всех его проявлениях.
Впрочем, все это фигня на постном масле. Главное – я могу спокойно работать.
Владимир Владимирович, так звали моего редактора, расточал мне комплименты, обещая заняться в дальнейшем моей судьбой, помочь выбиться в люди.
– Ваш рассказ замечателен! – ворковал он, подсовывая мне второй бутерброд. – Такая глубина, такая чистота и одновременно с тем испорченность! Вы не подумайте, Юля – можно вас так называть? – ведь я намного вас старше…
Я кивнула.
– …Видите ли, я бесконечно уважаю вас, равно как и то, через что вам пришлось пройти, чтобы не опуститься, не спиться, не пойти на панель, – он глубокомысленно вздохнул, а я поперхнулась бутербродом, ошарашенно уставившись на моего нежданного благодетеля.
– Ваша семья, – он поморщился. – Я понимаю, родителей не выбирают. Но то, что, несмотря ни на что, вы сумели выжить и подняться, что мама-алгоголичка не забила в вас искру таланта…
– Стоп! Что за глупости! Моя мама вообще не пьет! – я вскочила с места, рассыпая журналы. – Кто вам сказал такую чушь?! Мой дед профессор, мама библиограф, отец погиб, когда мне было пять лет, и мама больше не выходила замуж!
– Но вы же писали… – круглое лицо редактора было преисполнено изумлением и, одновременно с тем, страданием.
Он поверил!!!
Куклин
В серию, в которую попадал «Интернат боли», должны были войти книги Валерия Попова[4] и Льва Куклина[5].
С последним отношения категорически не складывались. Еще в Барковском клубе[6] этот невысокий курносый человек вечно стремился чем-то меня поддеть, подшутить, сказать какую-нибудь колкость. В то время как я при виде него стремилась поскорее уйти в тень. Все-таки Куклин! Не хотелось ссориться с отличным писателем, но при этом и терпеть постоянные насмешки было невмоготу. Тем более, что не к моему же творчеству он цеплялся. А лично ко мне.
Наверное, следовало просто поговорить со Львом Валериановичем по душам, но на это я никак не могла решиться.
Помог случай. Однажды Куклин зашел в издательство «Продление жизни» как раз тогда, когда я там находилась. Неонилла предложила посмотреть ее рассказы, которые она только что отдала в сборник эротической прозы в «Неву»[7], вот я и сидела, попивая кофе и смакуя ярко-красные конфетки с морковкой, которыми обычно угощала гостей главная редактрисса.
Заметив меня, Куклин улыбнулся, должно быть, отмечая про себя присутствие любимой жертвы. Я закусила губу, уткнувшись в текст. Рассказ был о китайцах, и мне почему-то виделась там какая-то временн(***А***)я несостыковка, так что отвлекаться не хотелось.
В присущей ему манере профессионального оратора, души общества и гвоздя любой программы, широким жестом выгребая из вазочки конфеты и засыпая их себе в карман, Лев Валерианович рассказывал Неонилле о своем двухнедельном посещении Японии.
Помня его рассказ о Греции, где он пил из Кастильского ключа бессмертного вдохновения, я отложила на минуту рукопись, приготовившись услышать откровения о Киото или Наре, где он вкусил высшую мудрость, познал свет Будды или соприкоснулся еще с каким-нибудь чудом. Впрочем, в устах Куклина самое заурядное событие начинало играть яркими красками, становясь необыкновенным и сказочным.
Начав свое повествование, Куклин сделал выразительную паузу, достойную лучших традиций МХАТ. Я увидела, как его грудь чуть вздрогнула, принимая в себя воздух, когда вдруг голос Неониллы рассек возникшую было тишину. Удар был таким резким, что Лев Валерианович, не ожидавший что его перебьют, шумно выдохнул набранный было воздух.
– Две недели, это что! Вот Юля Андреева жила и работала в Японии девять месяцев. Мы сейчас отсылаем в типографию один ее роман и берем в работу мистический боевик «Трансмиссия» по японской теме.
С сомнением во взоре Куклин взглянул на меня. И тут я поняла, что не только не услышу обещанный рассказ, но что Лев Валерианович вообще никогда уже не будет говорить при мне о Японии.
Но это было еще не все. На самом деле, с того самого дня Куклин перестал задирать меня. Наоборот: встречаясь на Макарова, 10[8], либо в Барковском клубе, он вежливо кланялся, спрашивая, как продвигаются дела в издательстве и не знаю ли я, готовы ли обложки на сборники, для которых он давал рассказы.
Несмотря на то, что с Львом Валериановичем мы никогда не дружили, тем не менее, я посчитала своим долгом прийти в Центр современной литературы и книги[9] на сороковины смерти этого замечательного человека.
Светлый вечер светлой памяти светлого человека. Его супруга Светлана Яковлевна чуть дрожащим от волнения и какой-то невероятной нежности голосом рассказывала историю своего знакомства с Куклиным. Трогательные, забавные эпизоды их жизни и счастья. Над столом, точно старинный абажур настольной лампы, разложенные на каком-то возвышении, красовались трусы Льва Валериановича, которые любящая супруга подарила ему на последний день рождения, запихнув в ширинку сто долларов.
Это был мой первый приход в студию Андрея Дмитриевича Балабухи, куда меня пригласил Михаил Сергеевич Ахманов[10].
Сынок
Вечно меня носит по всяким странным местам. Гена Белов о таких путешествиях говорит: ходить по дну.
Но когда он оставлял свои издательские проекты ради сомнительного удовольствия покрутиться среди бомжей или уголовного элемента, он делал это осознанно. Чего уже никак не скажешь обо мне. Лечу, точно гонимая ветром. Куда? Одному богу известно.
Вскоре после опубликования моих первых порнушных рассказиков в «Калейдоскопе-Интим» позвонили из конторы, организующей сопровождение иностранных туристов. Захотели ребятки поснимать «крутую сюжетную эротику», понадобились им для такого дела сценаристы. А я что? Я ничего. Сценариев, правда, отродясь не писала, да и порнухи смотрела мало – «Эммануэль» да «Греческую смоковницу», когда только появились первые видеосалоны, напоминающие заведения Гарри из фильма «Человек с бульвара Капуцинов», где гонористая публика с видом заправских ковбоев потягивали из горла только что появившуюся «колу» и всячески старалась не возбуждаться, делая безразличные лица на самые откровенные сцены.
Посланная за мною машина приехала минут за пять до назначенного срока и спокойно дожидалась у подъезда. Я села, ожидая, что сейчас мы поедем прямо в офис или в какое-нибудь кафе, где можно будет спокойно обсудить заказ.
Не тут-то было. Немного покрутившись по улицам, машина вырулила на загородную дорогу и понеслась мимо крохотных дачных домиков в неведомые края.
– Куда это мы? – насторожилась я.
– В Павловск. У нас там база, – сообщил угрюмый водитель.
В Павловск – так в Павловск. Пока еще все было вполне мирно, и у меня оставался шанс сбежать. Впрочем, к чему бежать, если речь идет всего лишь о сценарии?..
Да и Павловск – не так далеко от Питера. В случае чего на электричке добраться раз плюнуть. Не в Надым же везут, не на Северный полюс…
Да и в настоящем публичном доме я еще не была, все что-то новенькое. Впрочем, ни в какой блядюшник меня не повели, ограничившись квартирой, используемой под офис.
Четыре комнаты, должно быть, бывшая коммуналка с длинным коридором и страшным туалетом. Чистенькая кухонька, видимо, только здесь был сделан ремонт, затемненная комната для просмотра видеокассет, гостиная с широким столом, склад для аппаратуры, плюс еще одна комнатушка, где жил молодой человек, в обязанности которого входили уборка в помещениях и обслуживание гостей.
– Порнухи тут сколько угодно. Сюжетная на нескольких языках, люди ее берут домой и переводят, бессюжетная, где только охи да ахи, даже костюмированная. На любой вкус, – начальник конторы подтолкнул меня в помещение для просмотра. – А вот это, – он ткнул в сторону отдельного стенда, – это эксклюзив. В одном экземпляре. Наши люди специально ездят за новыми образцами. Так что смотреть придется здесь.
– Хорошо, – я набрала домашний номер и предупредила маму, что ночевать, домой не вернусь.
Возможно, следовало испугаться, но мне уже надоело бояться. Да и народ вел себя более чем спокойно. Я им нужна была в качестве сценариста, актеров же обоих полов, как явствовало, у них было в изобилии, поэтому подставы можно было не опасаться.
Кстати, архив с фото- и видеоматериалами местных тружеников порно индустрии имелся тут же и был предъявлен мне с тем, дабы, создавая сценарий, я уже имела перед глазами лица и сомнительные прелести претендентов на роли.
Меня ожидала веселенькая ночь в компании немецкого, французского и даже китайского порно. Варить кофе и любыми другими способами «ублажать меня», как высказался местный босс, должен был живущий при офисе паренек Валечка. Он же должен был по необходимости растолковывать «сложные» места косноязычных переводов на случай, если бы мне пришло в голову вникать в сложности просмотренного.
Валечка сразу же приготовил кофе и накрыл крошечный столик, после чего показал, как пользоваться замысловатой техникой, после чего оставил меня в покое, вернувшись через два часа, чтобы убрать посуду и приготовить еще порцию кофе. Ночь предстояла интересная.
Утром он накормил меня завтраком. В ожидании машины мы успели поболтать обо всем и обменяться телефонами – как-никак вместе работать будем. На машине приехал начальник, который пришел в бурный восторг от моих идей, попросив спешно оформить их в сценарий.
– Считайте, что с этого дня вы обеспечены работой на долгие месяцы, да что там – на годы, – сообщил он, выкладывая неслабый аванс и со значением пожимая мне руку.
Я распрощалась с Валечкой, все-таки отработал парень со мной считай что целую ночь, хотя ничего дополнительного за это ему начальник не отвалил. Побольше бы таких работников – спокойный, услужливый, свое дело знает. Нужно будет его к съемкам как-то подключить, а то просидит вот так, точно домовой, в своем чуланчике, когда вокруг такие дела творятся!
Прощаясь с Валечкой, я заранее обдумывала, каким бы боком подключить его к интересной работе – писать он не мог, играть – рожей не вышел… разве что на принеси-подай. На киностудиях обычно полным-полно помощников, ассистентов и тому подобной шушеры.
Но неожиданно для меня Валечка сам позаботился о своей дальнейшей судьбе, о чем я узнала неожиданно скоро, буквально через неделю после того, как сдала второй сценарий и получила причитающиеся мне деньги и заказы на будущее.
Разгневанный босс разбудил меня звонком, ругаясь на чем свет стоит.
– Мы договаривались с вами на одну сумму, а теперь вы просите другую! – орал он в трубку.
– Какую сумму?
Если честно, у меня не было никакого контракта и деньги мне платил шеф, что называется, из своего кармана. Сколько выгреб – столько и дал. Лапа у него была большая и щедрая. Не знаю, сколько за такую работу получали профессиональные сценаристы, но я не жаловалась.
– О чем вы? Я ничего не просила, – я лихорадочно пыталась собрать мысли в кучу.
– Вы лично – нет. Но ваш… директор…
– Кто-о? – не поверила я своим ушам.
– Директор. Валечка, мать его ети!
Оказалось, что мой добрый кофевар и сам имел некоторые амбиции. Увидев, как пошли дела, он решил взять процесс в свои руки.
Разгневанный шеф отказался давать мне работу впредь, но это была еще не катастрофа. В довершение неприятностей позвонил Валечка и назначил место и время встречи.
– Начальник выгнал меня с работы, и теперь мне негде жить, – простодушно сообщил он, поставив передо мной увесистый чемодан. – Вот.
– Что «вот»? – не поняла я. Первый мыслью после звонка мерзавца была благая идея надавать ему как следует по шее. Теперь не хотелось даже этого.
– Теперь я весь твой! – весело улыбнулся Валечка. – Можешь делать со мной что хочешь. Любить, заставлять работать, бить, можешь даже усыновить меня, если желаешь.
«Усыновить» было ключевым словом. Я мрачно посмотрела на Валечку, чувствуя, как злоба улетучивается сама собой.
Парня удалось пристроить к ничего не понимающей в домашнем хозяйстве художнице. Я же на некоторое время занялась обдумыванием непростой жизненной ситуации: а можно ли усыновить человека, который заведомо старше тебя лет на шесть?
Впоследствии подобное предложение приходило не единожды, так что, возможно, в жизни бывали прецеденты…
Кстати, о блядюшном архиве, – ох и много же знакомых рож я там повстречала!..
Полностью книгу "Многоточие сборки" можно прочитать на сайте АвторТудей: https://author.today/work/164779
[1] «дезабилье» Ударение: дезабилье́. - Легкая домашняя одежда, которую надевают утром и не носят при посторонних.
[2] Самухина Неонилла Анатольевна (род. 1 мая 1962 г. в Ленинграде). Окончила с отличием философский факультет ЛГУ (кафедра истории и философии религии). Основоположник учения о соитии (соитологии), возглавляет НИИ соитологии, в задачи которого входит изучение чувственных отношений мужчины и женщины как феномена культуры. Была главным редактором издательства «Продолжение жизни». Литератор, автор многочисленных литературных и философско-публицистических произведений. В разное время сотрудничала с рядом издательств и средств массовой информации.
[3] Михаил Евсеевич Окунь (18 апреля 1951, Ленинград) — поэт, прозаик, журналист, редактор. Шесть сборников стихов, два сборника прозы. Издается с 1967 года. Сотрудничал с издательствами: «Азбука» – «Продолжение жизни» (ИД «Нева»), «Институт соитологии», «Edita Gelsen».
[4] ПОПОВ, ВАЛЕРИЙ ГЕОРГИЕВИЧ (р. 1939), русский прозаик. Родился 8 декабря 1939 в Казани в семье биолога-селекционера.
[5] Лев Валерианович Куклин (1931-2004 гг.). Поэт - автор более сорока книг для детей и взрослых, а также - многих персональных песенных сборников и более 150 очерков и литературоведческих работ.
Многие песни, а также стихи и рассказы переводились на полтора десятка языков мира.
[6] Барковский клуб. Первое заседание состоялось 10 октября 1997 г. Председатель А. Торгашин, секретарь А.Баранов. Долгое время клуб базировался в ДК Железнодорожников в Санкт-Петербурге.
[7] Имеется в виду Издательский дом «Нева».
[8] «Центр современной литературы и книги» (ЦСЛиК, Санкт-Петербург, набережная Макарова, 10/1) – литературный клуб, центр общественной и культурной жизни Санкт-Петербурга. Центр создан в 1997 году по инициативе Дмитрия Каралиса, прозаика, члена Союза писателей СПб. Первоначально существовавший в качестве литературного клуба, центр собрал под своей крышей ряд известных литературных объединений города.
[9] Центр современной литературы и книги (ЦСЛиК, Санкт-Петербург, Набережная Макарова, 10/1) — литературный клуб, центр общественной и культурной жизни Санкт-Петербурга. Центр создан в 1997 году по инициативе Дмитрия Каралиса, прозаика, члена Союза писателей СПб.
[10] Михаил Сергеевич Ахманов — псевдоним писателя-фантаста Михаила Нахмансона (родился 29 мая 1945 года в Ленинграде). Закончил Физический факультет Ленинградского государственного университета, в 1971 году защитил диссертацию, получив ученую степень кандидата физико-математических наук. Работал в Институте научного приборостроения.
Жанры: фантастика, альтернативная история.