Предыдущая часть
Отложив незадавшуюся рукопись о пилотах Гражданской авиации, я взял продолжительный тайм-аут. Надо было дать отдых перенапряженным мозгам и систематизировать все то, литературное, что накопилось за последний год. А отдохнув, вдруг неожиданно для самого себя, принялся за дело и за сравнительно короткое время написал повесть о своей службе в Воздушно-десантных войсках. Сочинять и фантазировать почти не пришлось, я просто рассказал на страницах рукописи о том, что довелось испытать и пережить, будучи разведчиком ВДВ.
Работая над текстом, я вдруг ощутил нечто доселе незнакомое: авторучка бежала по бумаге легко, быстро и непринужденно, образы главных и второстепенных героев получались выпуклыми и яркими, картины природы вырисовывались как бы сами по себе. На профессиональном языке это явление называется довольно загогулисто: «беллетристическая легкость пера». Наверное, в то время я понял, что именно так появляется и нарабатывается литературное мастерство.
Первым читателем этой рукописи стал Димов. К этому времени он уже работал редактором в Читинском филиале Восточно-Сибирского книжного издательства. В литературных кругах Читы поговаривали, что Димов редактор весьма строгий и придирчивый и когда дело касается литературы, то приятельские отношения для него мало что значат. Рукопись, если она его чем-то не устраивает, может «зарезать», не взирая ни на чины, ни на авторитет автора. Поэтому со все возрастающим нетерпением и тревогой я ждал его мнения.
И вот встреча. Олег в приличном костюме, при галстуке, деловито восседает за редакторским столом. Он отчужденно строг и в меру официален. Такое поведение весьма характерно для молодых, начинающих свой профессиональный путь, чиновников.
– Здравствуй, Николай Александрович, присаживайся, – (то самое звонкое «р» так перекатывается у него во рту). Он традиционно крепко стискивает мою ладонь. – Долго мучать не буду – книга есть!
При этих словах он увесисто прихлопывает ладонью по кипе бумаги на столе.
– Вчера допоздна читал и, не буду скрывать, потрясен! Ты такой кирпич сварганил… Разумеется, кое-что надо будет подчистить в редакторском плане, но в основном – замешано густо. Короче, я снимаю шляпу, молодец! Только вот название, на мой взгляд, никуда не годится: ну что это такое – «Зеленые призраки»? Прямо Голливуд какой-то… Я тут покумекал малость... – Димов нарочито медленно ерошит свою густую шевелюру, тянет с ответом.
– Не интригуй, Олег Афанасьевич, выкладывай уже!
– Вот кто главный герой твоего произведения?
– Лейтенант Березкин, призванный из запаса, заместитель командира разведывательно-диверсионной группы «Гамма», прообраз моего взводного Воронина.
– Ну, вот и чудненько! – Олег снова пристукивает ладонью по раскрытой папке. – Стало быть, книгу мы и озаглавим «Лейтенант запаса»! Как смотришь на такой вариант?
– Да у меня просто нет слов: этим названием сказано абсолютно всё! – ликую я.
– То-то же! Учись у ветеранов литературного фронта, дружище! – насмешливо и снисходительно роняет Димов. Совсем недавно увидела свет его первая книга «Маршруты вдоль светлой реки», посвященная геологам, поэтому Олег чуточку важничает. Книга, надо отметить, мгновенно нашла своего читателя и была на слуху.
– И вот еще что: буквально перед твоим появлением я позвонил Митричу, поздравил его с твоей победой. Если бы ты слышал, как отреагировал «дед»! «Я знал, что у него получится! Я нисколько в этом не сомневался! Я верил, что бросаю зерна в благодатную почву!» Ну, и все такое прочее, ты же его знаешь… Он ждет нас к себе, так что пошли. Но… через магазин! Писательскую традицию нарушать не будем.
Полчаса спустя мы перешагнули через порог квартиры Кузакова. Могучий человек стиснул меня своим медвежьим объятием. В темных глазах влага и отцовская гордость:
– Поздравляю, Старик, я всегда верил в тебя. Это – твоя первая литературная высота! И, уверен, не последняя!
За его широкой спиной возникает белокурая красавица Евгения Герасимовна, высоким голосом говорит, почти поёт:
– Николай Александрович, я присоединяюсь к Диме! (Кузаков от рождения наречен Никодимом, но почему-то в паспорте записан как Николай. А для жены всегда и везде он – Дима).
Рукопожатие Евгении Герасимовны, искреннее и горячее, от души! Но еще более неожиданные ее слова, произнесенные почти официально:
– Как директор Облкниготорга извещаю, что буквально завтра дам задание художнику Потепалову на создание рекламного буклета, посвященного выходу книги.
– Какой книги? – совершенно искренне недоумеваю я, растерянно всматриваясь в улыбающиеся лица окружающих меня людей.
– Твоей книги, чей же еще! – победно провозглашает Олег. – Она вне очереди внесена в тематический план издательства и будет выпущена в Иркутске уже через полгода. С Шавельской вопрос решен, она двумя руками «за»! Более того, вызвалась редактировать рукопись лично, а это, поверь, дорогого стоит.
…Тамара Николаевна Шавельская, главный редактор Читинского отделения Восточно-Сибирского книжного издательства. Ответственный, строгий, глубоко порядочный человек с блестящим филологическим образованием и с энциклопедическими знаниями. С ее именем будет связано очень многое в моей писательской жизни. Также огромное влияние она окажет и на творческий рост Димова.
– Это правда, Олег? – уже окончательно ошарашенный, я поворачиваюсь к нему.
– Истинная! – кивает он. – Мне не доверила, говорит, сама все сделаю как надо. Так что гордись! А я, с твоего разрешения, напишу рецензию, у меня уже черновой набросок текста имеется, вот послушайте начало: «Семеро десантников бегут по раскаленной от нестерпимого зноя земле…»
– Рецензию озвучите чуть позже, Олег Афанасьевич, – все так же напевно произносит хозяйка. – А сейчас всех прошу к столу.
Старик как-то озадаченно разводит своими громадными ручищами:
– Ну вот, опять нет повода не выпить!
Этот день я запомнил на всю жизнь.
***
Держу в руках свою самую первую книгу, любуюсь ей. Точно так же молодая мать, взволнованная, потрясенная и бесконечно счастливая, кохает на руках ребенка-первенца, принесенного на первое кормление грудью… Теплый, попискивающий, беспомощный, розовый комочек – это её тревожное девятимесячное ожидание, её кровь, плоть, боль и мука, её бесконечные мысли о настоящем и будущем крохотного существа…
Женщине, в общем, как-то даже проще: забеременев, она знает, что через девять месяцев, если все пройдет благополучно, она станет матерью. И это – незыблемо! Писатель же, особенно начинающий, понимает, что его «беременность» задумками, сюжетами, героями, фабулами, может длиться не девять месяцев, а все девять лет – и закончится абсолютно НИЧЕМ! Сочтя работу бесперспективной, худсовет, редактор, издатель, цензура и прочая литературная челядь, просто-напросто «зарубят» это еще не родившееся дитя. И поэтому, ощущения автора, чьё произведение все-таки увидело свет, трудно передать словами: вот в этой, небольшой по формату книжке, между двумя картонными обложками, сосредоточены упорядоченные, выстраданные, отшлифованные тобой самим, редактором и корректором мысли. И люди будут прочитывать эти самые мысли, оценивать уровень и качество твоего текста. Кто-то, пробежав глазами по десятку страниц, презрительно усмехнется и забросит книгу куда подальше, а кто-то прочтет от корки до корки, а потом перечтет и порекомендует книгу приятелю. Но всё это впереди, так как моя книга в продажу еще не поступила.
А пока я, уединившись, не выпускаю из рук свое первое детище, вдыхаю неповторимый аромат свежей типографской краски, внимательно и напряженно, как в снайперский прицел, всматриваюсь в рисунок на обложке. Несколько десантников, облаченных в пятнистый камуфляж-«песчанку», с ранцами «РД» за плечами, с короткими «АКМСами» в руках, бегут по скалистому склону. Чувствуется, что художник потрудился от души и вложил в работу часть своего сердца: еще не прикасаясь к тексту, читателю становится понятно, что этот бег – не каждодневная тренировка разведчиков на «кроссовую втянутость», а именно – погоня!
С благоговением раскрываю книгу. На титульном листе четкие строки: «Боевым друзьям, разведчикам Воздушно-десантных войск – посвящаю».
Пролистав несколько страниц, решительно прекращаю это занятие, читать просто нет сил, слишком много эмоций для одного дня… Лишь одно я обязан сделать немедленно, прямо сейчас. Беру шариковую ручку и вдруг ловлю себя на мысли, что сейчас буду писать свой первый в жизни автограф:
«Дорогому Учителю, Николаю Дмитриевичу Кузакову, ЧЕЛОВЕКУ, поверившему в меня, дарю мою первую книгу с великой благодарностью». Из пачки авторского тиража беру еще пару книг, подписываю Олегу Димову и Тамаре Николаевне Шавельской.
***
В издательстве «Росток» у Олега вышла вторая книга, довольно объемная повесть «На исходе тревожного лета». Тематика все та же: геология, ближнетаёжный забайкальский Север, романтика трудных странствий. По сравнению с «Маршрутами», «Исход», на мой взгляд, выше, как минимум на голову. Сочный, афористичный, образный язык, зримые, глубоко проработанные портреты героев и их характеров, яркими мазками выписана природа. Как автор, Олег вырос весьма значительно, это отмечает всё литературное сообщество Забайкалья. Не остается в стороне и Кузаков:
– Старик, ты только посмотри, что вытворяет Димов: какой язык, какая глубина! И, наконец-то, внял голосу разума и моему совету: научился строить сюжет. С переизбыточным описательством тоже разобрался – перестал «одевать» малозначащие события в «толстые» одежды… Молодец! Еще одна-две аналогичных публикации, и можно ставить вопрос о приеме в Союз Писателей России. А как дела у тебя, как твой «Белый Олень»?
– Дописываю, Николай Дмитриевич. Но времени нет совершенно, не поверите, в нарушение всех лётных инструкций – пишу в полёте, выгоняю штурмана из его «кибитки», сажусь за столик и работаю часами.
– А ежели, что… – Старик с опасливым недоумением смотрит на меня, – тогда как?
– Второй пилот на постоянном контроле. А чтобы занять командирское кресло, мне потребуется одна секунда.
– Ну ладно, раз так, а то ведь, не дрова возите…
Рукопись моей новой повести вычитывает Олег, он теперь старший редактор, растет не только в творческом плане, но и в служебном. Одним из первых Димов приобрел и освоил компьютер, экранная заставка: «Ну что, Олежка, поработаем?», постоянно светится на экране. Незыблемому правилу нашего Старика: «Ни дня без строки!», Димов следует неукоснительно – чуть свободная минута, и он уже стучит пальцами по электронной клавиатуре.
Как-то раз застаю его за редакторским столом. Работает, не поднимая головы. Пиджак и галстук канули в Лету, теперь Олег одевается проще и функциональнее. Вот и сейчас на нем серый свитер с вытканными оленями на груди, наверняка приобрел его именно из-за них. Север, во всем – Север, даже в облачении…
– Ну и как? – киваю я на разложенные вокруг страницы с моим машинописным текстом.
– Садись и полистай, а я пока чай греться поставлю да разомнусь малость, задница уже просто онемела.
Перебираю рукопись, и вдруг обнаруживаю, что многие листы перечеркнуты красной пастой крест-накрест, абзацы на других обведены той же авторучкой, «вожжи» от них ведут в другие абзацы и стрелками указывают на то место, где им, по мнению редактора, надлежит быть.
– Олег Афанасьевич, что всё это значит? – я возмущен до глубины души димовским произволом, но стараюсь не показать этого. – По какому праву ты разукрасил мое сочинение, будто тульский пряник?
– По праву редактора и, если хочешь, товарища по перу… – Олег невозмутимо разливает по чашкам свежезаваренный дымящийся чай. – Тебе сколько сахара положить: ложку, две, три?
– Сахар – белый враг российского писателя, предпочитаю обходиться без него! – злобно ёрничаю я. – Ты лучше объясни: за каким хреном повычеркивал чуть ли не половину пятой главы?
– А за таким, дружище, что глава эта – слаба и, более того, вторична!
– Это еще как – вторична?!
– Да вот сам посмотри, – Димов отодвигает чашку, неторопливо ворошит рукопись, находит то, что ему нужно и кладет передо мной несколько страниц. – Вчитайся и ответь: разная или одинаковая смысловая нагрузка прописана здесь? Только честно, без дураков!
Я пробегаю глазами по тексту, сравниваю зачеркнутое Димовым и им же нетронутое. Олег спокойно дышит за моим плечом:
– Ну, что можете сказать, дорогой товарищ? – в голосе редактора прослушивается лёгонькое ехидство. – Одно и то же поле засеямши дважды! Так?
– Нет, на так! Я сделал такой дубль сознательно, чтобы нагрузить ситуацию. Похожий прием часто использовал Алексей Толстой. Так что не надо, дорогуша, передергивать, справочники по теории литературы я тоже иногда почитываю…
Мы долго и основательно спорим, каждый отстаивая свою правоту. Я постепенно накаляюсь и почти готов поругаться. Димов корректно, но безуспешно пытается урезонить меня своими доводами и, наконец, сдается:
– Ладно, будем считать, что ты меня убедил. Но вот здесь-то возражать, надеюсь, не станешь: одно и то же предложение на девяносто седьмой странице, точно такое же на двести первой! – он тычет пальцем в текст. – И почти оно же – на трехсотой. Клише, да и только…
– Х-м, действительно... Как это я не заметил? Жевание жёванного получилось…
– Вот и я про то же толкую! Согласен, нет? – Димов победно смотрит на меня.
– Согласен, – удрученно киваю я. – Ты не обижайся, что наехал на тебя, Олег.
– Мне обижаться не положено, это моя работа. За качество выпущенной книги как ты понимаешь, отвечает не только автор, но и тот, кто ее редактировал. Литературного брака я допустить не имею права, на то и поставлен. А что касается того, что «не заметил», так это и немудрено: повестуха ведь в полетах сочинялась, так?
– Так! Жаль, что для графомана такого как ты редактора не нашлось…
– Конечно, жаль, – иронично усмехается Олег. – Снести за ночь бугор вечной мерзлоты я бы ему уж никак не позволил! Ну, ты давай читай дальше, только не забудь «включить» своего внутреннего редактора, а я еще раз чаёк подогрею. Этот-то уж замерз, поди…
Я бросил взгляд на стоявшие рядом чашки, обе они были не тронутыми.
– Заодно и перекусим, жена мне тут чего-то завернула… – шурша бумагой, Олег раскрывает сверток. – А то ведь: «Солнце спряталось за ели, время спать, а мы не ели!»
Наш обед состоит из бутербродов с докторской колбасой, печенья и каких-то дешевеньких конфет-леденцов. Это обычный рацион Олега, в еде он неприхотлив и малоразборчив. Приумолкнув на время, не спеша жуем, запивая горячим чаем. Мне всегда нравится наблюдать за тем, как ест Димов – без жадности, с милой моему сердцу деревенской учтивостью. Основательно и как-то даже по-домашнему, высится он за своим рабочим столом, заваленным бесчисленными рукописями, справочниками, блокнотами и прочим литературным антуражем. И если мое рабочее место, мой мир, это компактная, рационально-тесная пилотская кабина, усеянная сотнями самых разнообразных приборов, рукояток, рычагов, датчиков, тумблеров и переключателей, то мир Димова – этот неуютный, давно не ремонтированный, какой-то несуразно-длинный и узкий кабинет.
– Олег, а вот что для тебя есть – литература? – я отставляю пустую чашку и отодвигаюсь от стола, чтобы поудобнее вытянуть ноги. Димов какое-то время молчит, тщательно вытирает салфеткой губы и пальцы, затем философски скрещивает на груди руки:
– Литература, это форма и смысл моей жизни, если хочешь… Понятие «литература» я трактую значительно шире общепринятого. Моя главная задача быть не только приличным писателем, но и серьезным редактором. Я просто обязан, бороться за качество выпускаемых книг. Ведь что такое наша современная жизнь? Это, в основном, тупая радость биологического прозябания, вместо высокой духовности. Раскультуривание и расчеловечивание нации идет сейчас семимильными шагами и этому весьма способствуют низкопробные, дрянные, убогие книжицы-поделки, заполонившие все книготорги России. Именно поэтому я призвал сам себя по мере сил противостоять этому гибельному процессу.
– И как давно ты противостоишь?
– Да года уж три, пожалуй… С тех пор, как снял розовые очки и стал более пристально и критично всматриваться в наше российское житие-бытие… – Олег задумчиво прищуривается, долго глядит в какую-то точку. – Раньше литература была для меня некой запретной зоной, словно из-за забора я смотрел, как прогуливаются по этой недоступной обители велемудрые мэтры-писатели. Меня в ту обитель не пускали. И вот теперь, когда я все-таки прорвался туда, то вдруг узнал, что мир современной литературы, это блошиный рынок! Пестрое, разноголосое, разноязыкое торжище, где все, кому не лень, суетятся, творят на потребу дня или, в лучшем случае, на гонорар. Теперь ведь – все писатели, теперь нет читателей…
С тех пор, как Олег стал редактором, выпустил несколько книг и значительно вырос творчески, он вдруг стал способным изрекать такие вот эскапады, мудреные, заковыристые, но точные и обезоруживающе честные. Нечасто мне доводилось беседовать с Димовым на отвлеченные темы, но уж если это случалось, то слушал его, что называется, с упоением.
И еще одно качество открыл я в Олеге: способность управлять собой в любой ситуации. Мир творчества, это, прежде всего, мир страстей и эмоций. Прав был Кузаков, говоря, что не эмоциональный автор не способен ничего создать – жизнь доказала, насколько справедливы эти слова. Олег, создавший десятки талантливых произведений, был, разумеется, эмоциональным человеком, но этих проявлений лично я не видел ни разу. В поведении, в манере общаться с людьми Димов был сдержан и почти бесстрастен. Казалось, что вся его внутренняя динамическая энергия находится под постоянным контролем и направлена на то, чтобы подавлять в себе эту самую эмоциональность.
А Олег, тем временем, продолжал ровным голосом:
– В нынешней литературе, как это ни прискорбно признавать, сплошное засилье серости! – пренебрежительным взглядом он окинул свой огромный стол. – Вот посмотри: все завалено рукописями, но в этом море сочинительства нет ничего, на что можно было бы обратить серьезное внимание. Кстати, вот, специально для тебя отложил, – Димов безошибочно выдергивает из какой-то пачки всунутый поперек лист. – Повесть об агентурных разведчиках, твоя, между прочим, тематика, так что послушай:
«Товарищ генерал, получены важнейшие разведданные. Наш резидент в Берлине сообщает, что присутствовал на тайном совещании высших чинов вермахта, которое проводил сам Гитлер. Принято единогласное решение – воевать с русскими, чтобы не пустить их на территорию Германии».
– Супер! Эврика! Вот это, действительно, подвиг разведчика, – данной информации просто цены нет! – Димов швыряет страницу рукописи на стол, на его лице – отвращение. – Немцы будут воевать с русскими! А что они до этого делали три года, танцевали, что ли с русскими!? Уж добыл бы лучше тот агент чертежи ракеты «ФАУ», всё было бы пооригинальнее… – Олег переводит дыхание и продолжает. – Подобная бредятина меня уже достала: псевдогерои-менты, в одиночку громящие толпы бандитов, автомат Калашникова, пистолет Макарова, проститутки, рэкет, чемоданы долларов, ворюги-бизнесмены, бывшие десантники – нынешние телохранители и киллеры, далее, как говорится, по списку… Штамп на штампе, клише на клише, ничего нового, абсолютно ничего! Графоманы хреновы!
– Прошу без аналогий! – нарочито строго изрекаю я. – Ишь, как привыкли на бывших десантников наезжать! И потом: ведь на этом столе находится и мое сочинение?
– Твое, не в счет, ты умеешь писать, хотя учиться тебе надо еще очень долго, как, собственно, и мне самому… – Димов достает из пачки сигарету, щелкает зажигалкой, глубоко затягивается.
– Вот ты говоришь – засилье серости, – развиваю я тему. – Но согласись: серость имеет право на существование уже хотя бы потому, что на ее фоне легче заметить что-либо стоящее.
– Не спорю, – соглашается Димов. – Но существует другая опасность – опасность сплошной серости! В ее мутной воде можно проглядеть приличную вещь. Через меня весь этот поток бредятины, конечно, не проскочит, мой глаз – наметанный и низкопробное барахло я выявляю безошибочно! Как поется в песне про геологов: умею отличать руду золотую от породы пустой! Но есть слабые редакторы и с их легкой руки, на читателя обрушиваются Ниагары графомании, или как теперь принято называть «массовой культуры». Ты только вслушайся в это словосочетание – «массовая культура»! Культура, а уж тем более писательство, на мой взгляд, априори не может быть массовой – это удел избранных! Но есть еще одна беда – неначитанность современной российской молодежи, незнание собственной истории. И это куда страшнее, чем, например, расширение НАТО на восток. Необозримый поток массовой культуры дезориентирует читателя, ведь печатное слово он традиционно принимает на веру как настоящее искусство, наивно полагая: раз уж напечатано, то это – суть, правда. Не знаю, как кому, а мне до боли обидно, что мы, русские, носители великого славянского языка, высокодуховная нация ариев, стремительно скатываемся в пропасть невежества, уподобляясь заокеанским гопникам в бейсбольных штанах, у которых вместо сердца – доллар, а душа набрана из центов.
– Да вы, националист, батенька… – опасливо качаю я головой.
– Никак нет-с, уважаемый, я не националист, я, скорее, русофил! Ортодоксальный, я бы сказал, русофил… – Димов крепко трет переносицу. – Я русский до мозга костей, я знаю русскую историю, люблю Россию, боготворю наш народ, следую русским традициям и вековым устоям…. А еще я знаю тех, кто сейчас грабит и убивает Россию! Смысл моей работы – рассказывать людям о том, что я сам знаю и помогать делать то же самое одаренным литераторам, умеющим говорить правду. Может быть, именно поэтому еще не оскотинился, не спился окончательно, не сошел с ума в эти грёбаные девяностые.
– Сейчас говорить правду – дело каверзное, устроители новой жизни и пришибить могут. «Вон сколько общественных деятелей и журналистов постреляли…» —говорю я как бы, между прочим. Димов за словом в карман не лезет:
– Я не боюсь умереть. Я боюсь чего-то не успеть, чего-то не узнать, чего-то не донести людям… Это и есть мой страх смерти (на слове «мой» он делает ударение).
***
Когда была доведена до ума и издана все в том же Иркутске моя повесть «Белый Олень», я приступил к работе над одним очень интересным сюжетом. Предтечей этому было неожиданное приглашение в областное Управление Комитета Государственной Безопасности. Принял меня заместитель начальника Управления полковник Алексей Владимирович Соловьев. В свое время он вычитывал рукопись повести «Лейтенант запаса» на предмет профессионального обзора сюжетов, посвященных работе чекистов-контрразведчиков, и написал горячо-положительную рецензию, в которой отметил, что произведение начинающего автора высоко патриотичное и будет полезным, как для призывной молодежи, так и для солдат-срочников. Такой отзыв действенно поспособствовал выходу книги в свет. А это, как выяснилось, было под большим вопросом.
Дело в том, что помимо изучения рукописи органами госбезопасности, ее также вычитывали работники гражданской и военной цензуры, на предмет неразглашения, теперь уже, государственной и военной тайны. Шавельская довольно быстро утрясла вопрос со штатским цензором и, как это тогда называлось, «залитовала» рукопись. Теперь наступила очередь идти на поклон к военным. Вот тут-то все и началось… Вся беда была в том, что повесть попала в руки к человеку, умственные способности которого вряд ли соответствовали подполковничьему званию и занимаемой должности сотрудника цензурного отдела ЗАБВО. Скрупулезно вычитав рукопись, данный деятель категорично заявил, что даже и не подумает подписать ее к печати и если кто-то попытается это сделать, то только через его труп! Свое решение он мотивировал следующим: во-первых, сочинение изобилует терминами: автомат, гранатомет, танк, ракета, разведгруппа, кодировочная таблица, радиошифр, лейтенант, капитан, генерал и так далее… Во-вторых: показаны крупные учения в масштабе нескольких мотострелковых, танковых и десантных дивизий. А от того, что я употребил в тексте радиопозывной моей бывшей разведгруппы «Гамма», (вполне мог быть использован позывной «Альфа» или, скажем, «Бета»), подполковник просто впал в бешенство. Багровый от возмущения, брызгая слюной, он орал так, что у сидящих в его кабинете Соловьева, Шавельской, Димова и меня закладывало уши:
– Вы отдаете себе отчет в том, что если ваша писанина попадет в руки ЦРУшников, то им станет известно столько, что даже не надо будет засылать к нам шпионов!? Вы, Юрконенко, самый настоящий предатель Родины! Вас надо привлечь за разглашение военной тайны и упрятать за решетку лет на десять! Мне очень даже удивительно, что в КГБ на это никак не отреагировали… Документ от тридцать пятого года об охране военной тайны никто не отменял!
– А какую тайну он, собственно, разгласил? – подал голос, молчавший до этого Соловьев.
– Вы еще спрашиваете, товарищ полковник!? – на этот раз радетель за сохранность армейских секретов просто запламенел от злобы, и я стал реально опасаться за состояние кровеносных сосудов его угловатого черепа. – Вы только посмотрите: он пишет такую фразу: «Лейтенант вскинул автомат».
– Ну, и что же здесь крамольного? – предельно спокойно поинтересовался чекист.
Тут уж настала пора и мне подумать о собственных сосудах – кровь толчком бросилась в голову, больно запульсировала в висках, когда услышал следующее:
– Да ведь прочитав это, американцы и всякие там немцы узнают, что советские десантники вооружены автоматами! Вы понимаете последствия этого, товарищи? – подполковник переводил праведно-возмущенный взгляд с одного лица на другое. – Или вот еще фразочка: «К переправе все подходили и подходили танки «северных». Следовательно, НАТОвцы узнают, что в Забайкальском военном округе имеются танки! Я тут поначалу стал было выправлять текст, но потом бросил, слишком много пришлось бы работать…
Я исподволь осмотрел присутствующих и увидел, как холодно-аристократичная и традиционно уравновешенная Тамара Николаевна Шавельская, побледнев как мел, не заметно положила под язык таблетку валидола, как огромным усилием воли старается не разразиться хохотом Димов, как с трудом сдерживает усмешку интеллектуал и умница Соловьев. Спустя минуту, он сказал:
– А позвольте полюбопытствовать, Анатолий Валерианович, что это вы там выправили и как?
– Что выправил… – подполковник промокнул платком пот, проступивший на скошенном и узком, как у микроцефала лбу. – Ну, вот, например: вместо предложения автора: «Лейтенант вскинул автомат», я написал: «Лейтенант вскинул личное скорострельное оружие». Или, в предложении: «К переправе подходили танки «северных», я сделал так: «К переправе подходили бронированные гусеничные машины». И никогда, слышите, никогда!!!, выйди из типографии эта книга, враги нашей Родины не узнали бы, какое оружие у лейтенанта-разведчика и, какая-такая техника, подходила к переправе! А во фразе: «Разрешите обратиться, товарищ генерал-майор?», я сделал такое исправление: «Разрешите обратиться, товарищ военачальник?» А то ведь дело может дойти до того, что в НАТО станет известно, что в структуре наших сухопутных сил имеются десантные дивизии, которыми командуют генерал-майоры!
Упав лицом на сомкнутые на столе руки и уже совершенно не в силах владеть собой, Димов зашелся таким приступом гомерического хохота, что я даже вздрогнул. Сдержанно смеялся Соловьев, нервно посмеивалась бледная Шавельская, безудержный смех напал и на меня, хотя было, в общем-то, не до смеха, так как я понимал, что судьба моего сочинения решена раз и навсегда. И лишь один мордастый подполковник стоял посреди кабинета как истукан, совершенно искренне не понимая, над чем так заразительно хохочут его гости.
Отсмеявшись, Соловьев деликатно попросил:
– Оставьте нас с товарищем подполковником на пару минут.
Втроем, мы вышли в коридор. Димов закурил, какое-то время молчал, пуская дым в форточку, потом медленно и угрюмо проронил:
– Вот такие же тупорылые бездари, наделенные неограниченной военной властью, бросали под Москвой беззащитную кавалерию на германские танковые полчища!
– Самое страшное, что противостоять этому упырю практически невозможно: для него идиотский параграф тридцать пятого года издания, важнее судьбы писателя, – грустно вторит Олегу статная красавица Шавельская и тяжело при этом вздыхает.
Вскоре к нам присоединился Соловьев, на его лице победная улыбка:
– Все в порядке, друзья, книге быть! – и дружески пожал мою руку.
Чем закончился разговор двух офицеров, умного и дурака, мне до сих пор неизвестно. К счастью, это была моя единственная «творческая» встреча с ретивым блюстителем военной тайны. Но забегая вперед, скажу, что спустя много лет, когда я управлял уже более современным и скоростным воздушным судном, произошел такой вот случай. Во время посадки пассажиров на Новосибирский, помнится, рейс, меня вдруг вызвали из пилотской кабины на перрон. Спускаюсь по трапу и наблюдаю следующую картину: напротив девушки, работницы отдела авиаперевозок, отвечающей за доставку пассажиров на борт, стоит рослый толстяк в папахе, с новенькими полковничьими погонами на плечах и, возмущенно размахивая руками, сверкая золотыми коронкам, выкрикивает бабьим визгливым голосом, положенные в таких случаях словосочетания:
– Вы что, не видите, кто перед вами? Вот только попробуйте сорвать мне отпуск, я вас в бараний рог скручу, уже завтра будете искать себе новую работу!
Почти доведенная до слез, девушка обращается ко мне:
– Товарищ командир, данный пассажир опоздал на регистрацию и на его место был оформлен другой человек. А за пять минут до вылета появляется этот и учиняет скандал, – девушка кивает на военного. – Предельно-допустимая загрузка не позволяет мне вписать его в сопроводительную ведомость, но если вы разрешите, то…
Я перевожу взгляд на нерадивого пассажира и тут же узнаю в нем того самого деятеля из военной цензуры: все тот же безнаказанно-наглый взгляд, все то же туповато-самодовольное выражение лица – как же, полковник! Высидел, выкрутил, вымучил самое высокое офицерское звание, не ползая в разведке по вонючим болотам, не замерзая на стрельбищах, не изнывая от зноя на танковых полигонах, не шагая за обрез десантного люка в километровую пустоту, не воюя в Афгане или в Чечне… Кабинетный стратег, офицер-параграф, воин-буквоед, толстожопая тыловая гусятина! Таких дармоедов, присосавшихся, как пиявки, к могучему, здоровому телу армии, развелось немало. Получая полковничье, а то и генеральское денежное довольствие и сытный паёк, жируют, деятельно имитируя службу, которая состоит из важного надувания щек и перепихивания со стола на стол никому не нужных штабных бумажек.
Замечаю, что полковник тоже узнает меня, но старается этого не показать. Пар возмущения улетучивается из него мгновенно, он осознает, что перед ним не беззащитная девочка из перевозок, а командир корабля. Прекращает орать, стоит, жалко поджав хвост, стараясь умерить дыхание, чтобы скрыть «факел» водочного перегара и покорно ждет моего решения. Понимает, что от этого зависит и его отпуск, и утрата проездных документов на этот год, и прочие неприятности… Говорю ему спокойно и строго:
– Если публично извинитесь перед девушкой, то можете занимать свое место в салоне самолета, в противном случае вас проводят в аэровокзал. В вашем распоряжении одна минута!
Безапелляционность моего тона дает понять, что с ним не шутят. Покраснев как варёный рак, носитель полковничьих погон поворачивается к девушке, бубнит себе под нос:
– Простите, погорячился… служба в горячих точках… расшатанные нервы…
Та лишь презрительно кивает: дьявол с тобой, хамло в папахе! Выдержав значительную паузу, я говорю девушке:
– Оформляйте пассажира. Центнер топлива спишем на прогрев турбин и руление, так что со взлетной массой все будет нормально.
Полковник, ветеран кабинетных боевых действий, мычит что-то в знак благодарности, но я уже не слушаю его. Поднимаюсь по трапу и занимаю свое место за штурвалом. Я – не злопамятен и уж тем более – не мстителен.
Надо сказать, что после всех этих событий между мной и Соловьевым сложились дружеские и доверительные отношения. Пригласив меня садиться, Соловьев опустился в кресло напротив. Разговор двух мужчин коснулся погоды, рыбалки, охоты, свежих новостей и творческих планов. А потом был сюрприз:
– Николай Александрович, у нас имеется к вам большая просьба. Приближается пятидесятилетний юбилей нашего Управления, и мы бы хотели отметить его книгой о чекистах-ветеранах, работавших против японской разведки «Току'му Кика'н» во время Отечественной войны. Встречи для интервью с еще живыми контрразведчиками обеспечим, а в качестве рабочего материала готовы передать вам вот эти две папки с архивными документами. В них материалы секретной операции, которая носила кодовое название «Жюри» и была проведена в 1942-м году. Как вы смотрите на это предложение?
– Сочту за честь поработать с таким материалом, но только справлюсь ли я?
– Непременно справитесь, мы в этом абсолютно уверены, иначе бы не обратились к вам.
– Благодарю за доверие, Алексей Владимирович. А сколько у меня времени?
– К великому сожалению, совсем немного, всего лишь один год. Слишком долго утрясали этот вопрос с Москвой… Ну, так как?
– Времени действительно в обрез, но я постараюсь.
…Повесть «Парабеллум гауптмана Либиха» я написал буквально за три месяца, настолько увлекла меня данная тематика и уникальность материала. Убежден, архивные документы такого уровня попадают в руки начинающего литератора один раз в сто лет.
Продолжение
