Материнское сердце не обманешь, оно судьбы своих детей наперёд видит, от беды отвести старается, но только дети-то этому видению не всегда верят, а точнее – никогда.
Всё из-за Таньки
Эту зиму мы с подругой коротаем вдвоём. От одиночества отбиваемся, оно нахально глазеет из каждого угла, а мы не сдаёмся, то я к ней приду на вечерок, то она ко мне на воскресное чаепитие, топнем ногой, да притопнем другой, кыш, и нет одиночества, чешем языками, перебивая друг друга, так натерпимся.
По-разному мы с ней к одиночеству-то пришли. Ко мне оно наплывало волнами, одна дочка выучилась и уехала на край света белого, другая замуж вышла и тоже – за мужем, как ниточка за иголочкой. Но ко мне внуков исправно отправляли, вот я и жила от каникул до каникул, соскучиться не успевала. Но годики-то-скороходики всё вперёд да вперёд. Вот уж и внучка старшая замуж вышла, и тоже к мужу в далёкий город укатила, а средняя учиться задумала не у родителей под боком, а тоже подальше от них. Один внучок остался, но и ему моя деревня – нож в сердце, глушь, грязь, пустота. То есть, моё одиночество против моей воли приключилось, слишком разумные все, вверх стремятся, так я ж сама в этом и виновата, учиться хорошо заставляла, мечтать учила, цели добиваться.
У подруги моей одиночество со слёз началось, овдовела она, долго муж-то её болел, на всю избу стонал от боли, в областную больницу его определили, а вскоре и весть пришла, скончался родимый. Подруга места себе не находила, всё твердила мне, мол, настигла всё-таки её месть судьбы, сама виновата… А в чём виновата, не говорит.
Вечерами, когда за окном беснуется метель, мы около печки греемся, вышиваем или бисером плетём, а вчера она вдруг достала свои семейные альбомы, листать начала, пролистает и мне передаёт. А один, я заметила, она пролистала и отложила в сторону, чтобы я его не смотрела. Да только как бы не так, я именно им и заинтересовалась. Фотографии-то в нём знакомые, видела я их не один раз, многие и у меня такие есть, наша юность рядом прошумела. Только смотрю, какая-то странность в них имеется, они расстрижены, а потом опять склеены. Спрашиваю подругу, мол, что это у тебя за финты? А она альбом закрыла и в тумбочку его пехает. Что за новости?
- Э, подружонка, колись, кто это у тебя над фотографиями так надругался?
- Кто, кто? Я… Дура была… Всё из-за этой Таньки… Помнишь, она приехала на Новый год, разряженная, как барыня, да и красивая была, чего уж говорить… А мой-то, сама знаешь, любил её, да не просто любил, было у них… Он бы и женился, если бы она в город тогда не слиняла. Она в город, а он ко мне, сделал предложение, а я и согласилась…
История в истории
Как меня мама ругала, как отговаривала, она ведь всю мою жизнь наперёд видела, она же сразу поняла, что это Витаха меня берёт Таньке назло… А я маму не послушала, влюбилась без памяти.
- Но вы же хорошо жили, всё ведь у меня на глазах…
- Жили, ничего не скажу плохого, не обижал он меня, детей любил очень, только видела я, как приедет эта Танька, он сам не свой ходит… А тут ёлка в клубе, народу – яблоку негде упасть, Юра Махаев на гармони шпарит, Маша его дробит, так, что искры от пола отскакивают. Мы с моим сидим на лавочке. И вот вижу, как идёт она мимо нас, а народу много, тесно, она прямо по коленкам нам елозит. И тут мой-то не выдержал, вскочил и обнял её. Что дальше было, я не видела, потому как выскочила из клуба и домой. Схватила этот альбом, схватила ножницы и давай фотки стричь, везде, где он рядом был, отстригла… А бабка Шура, которая с детками нянчилась, говорит мне:
- Что ты творишь, что ты беду на семью кликаешь, помиритесь вы, а склеить судьбу труднее будет… С фотографиями нельзя играть, это очень опасно. Вон, помнишь, как у Ельки-то с Маринкой всё произошло?
Я подсела к ней, слёзы вытерла, притворилась, что не помню, а как не помнить-то, мы хоть и маленькие ещё были, а бегали смотреть на ихние могилки, цветочки носили, знали, что тут влюблённые лежат. А бабка-то Шура горазда была на всякие россказни и, желая успокоить меня, начала опять про эту пару говорить.
- Давно это случилось, ты ещё маленькая была, немудрено тебе и забыть. Сердце у Ельки было доброе, чуткое, любил он свою Маринку больше жизни. Была как раз вершина лета, август на исходе, мы сенокос как раз завершали. А у Маринки были ещё каникулы, она учительствовала у нас. Елька только с работы, поест-не поест и к ней бежит. На реку идут, голышом купались по ночам, наши бабы специально подглядывать ходили. И вот как-то случилась беда, нырнул Елька и не вынырнул, ударился головой, Маринка в крик, мужики прибежали, поныряли и тут же его вытащили, лежал, как живой. Ох, и убивалась Маринка, а мать Елькина убивалась ещё сильнее. И не придумала она ничего лучшего, как положила Ельке в нагрудный карман фотографию, где они с Маринкой вдвоём. Это уж она потом призналась, когда Маринку похоронили…
- Ба, а чего с Маринкой-то случилось? Она же молодая была, здоровая, поубивалась бы и забыла своего Ельку, время лечит…
- Не лечит время, а калечит, когда так сильно любишь человека, а потом теряешь его… Вот и Маринке, знать, невыносимо было, всё ходила на реку и шёпот его слушала, казалось ей, что зовёт он её. И заболела, врачи ничего у неё определить не могли, а девка таяла и таяла. Так и ушла следом за своим Елькой, её и похоронили рядом. Теперь уж заросло всё, не обихаживает никто, некому… Так что, давай, милая, собирай свои карточки да до греха не доводи…
Судьбу не перехитришь
Схватила я клей у Стасика в столе и давай все фотографии снова склеивать. Боялась, как бы Витаха их не увидал, засунула этот альбом в самый низ, да только он им ни разу и не поинтересовался, некогда ему, сначала работал, как вол, а потом прибаливать начал, не до альбомов ему стало. Да и не до Таньки. Она вскоре замуж вышла, перестала к нам ездить совсем. А мой-то всё равно навсегда ко мне не приклеился, чувствовала я, бабу ведь не обманешь.
Как-то на сенокосе ногу я косой порезала, сильно порезала, кровь течёт живая, а унять её некому, да и нечем. Кричу ему, кричу, чтобы бегом бежал, а он, вижу, идёт и не торопится. Не любил он меня, нет, не любил, так, жил ради детей.
Я смерть его раньше, чем он почувствовала, увидела, как эти склеенные карточки начали трескать и отваливаться. Я их заново склеила, а сама начала к похоронам готовиться. Когда его в больницу начали собирать, он попросил меня присесть. Я присела, а он и говорит:
- Дай хоть я тебя поглажу, не придётся больше… Умру я…
А сам гладит, гладит и шею, и плечо. Потом прикрыл глаза и говорит:
- Судьба нас с тобой наказывает за то, что хотели перехитрить её…
- Полно, - говорю, - полно, мы с тобой хорошо жили, вон дом у нас какой, дети хорошие, любила я тебя… А ты…
Он, сколько мог, сжал мою руку, мол, за то и кару получаю…
- А ты живи, - говорит, - к деткам не езди, сама справляйся, я знаю, что ты справишься…
Вот я и живу, вот и справляюсь, спасибо, что ты ко мне ходишь, одной-то бы совсем лихо было.
Дорогие читатели! Благодарю за лайки, комментарии и репосты!