Собственноручные письма Екатерины II к Сенаку де Мельяну (с мыслями о предстоящем труде Мельяна по написанию "Истории государства российского" здесь и далее)
16 мая (пятница) 1791 г.
Господин де Мельян. Вы можете сказать, что Императрица очень плохой корреспондент, и вы будете правы; тем не менее, мне никогда не недоставало желания вам ответить. Ваше первое письмо от четверга прелестно, я хотела вам это сказать уже на другой день, но мне представилось столько препятствий что я вам надоела бы, если бы вздумала их перечислять.
Я не знала, что вы обладаете приятным талантом писать такие хорошие импровизированные стихи как те, которые вы поместили в вашем письме. Если бы я воспользовалось уроками принца де Линя и бывшего графа Сегюра, которые положили много труда, чтоб научить меня этому искусству, я ответила бы вам несколькими строфами; но талант нельзя привить, как оспу.
Гармония стиха, вероятно, недоступна для моего уха: в музыке я успела не более, чем в поэзии; я хотела бы, чтоб меня всегда критиковали, если бы всякая критика была настолько лестна и направлена в мою пользу, как ваша критика моего письма. Я должна всё-таки признаться, что критика самых злых моих врагов, и даже вред, который они хотели мне нанести, часто обращались в мою пользу.
Да не покажется вам это парадоксом, это вовсе не парадокс: я всегда старалась исправить то, что находили дурным, если я считала это нужным, и я приводила моих врагов к сознанию своей ошибки, противополагая страсти и интригам правду и разум. Вы упрекнете меня в том, что я часто говорю о самой себе, но пеняйте за это на самого себя, так как вы сами подали к тому повод, затронув мое самолюбие.
Я попрошу Вас зайти ко мне в какой-нибудь день, на будущей неделе, и тогда вы мне скажете то, что, как вы полагаете, вы забыли мне сказать. Вы, впрочем, совершенно свободны принять или не принять звание и должность, смотря по тому как для вас будет выгоднее, и вы, конечно, не усомнитесь в том, что я сумею оценить ваши заслуги и ваш ум.
Надеюсь, что при третьем разговоре вам не будет стоить особенного труда высказаться. Благодарю вас за сравнение храма св. Петра в Риме, которое вы мне прислали исправленным. Мой типографщик перепечатает Les principes et les causes и т. д., которые, как вы пишете, в вашем втором письме, вы ему послали. Прощайте, милостивый государь, будьте здоровы.
Собственноручное письмо Екатерины II к Сенаку де Мейлану о взглядах ее на русскую историю и о правилах, которыми вообще должен руководствоваться историк; о собственном ее царствовании и проч.
Царское Село, понедельник, 16-го июня 1791 г.
Не трудно мне было, милостивый государь, написать вам в четыре дня то, что знаю почти наизусть и над чем давно размышляла, но удивляюсь вашему терпению прочитать шесть раз литературные безделицы, которые я вам послала, не пугаясь педантства, там может быть царствующего, но которое не может быть отделено от ума, от природы методического.
Меня часто упрекали в этом, но так как я никогда не сумела казаться остроумной, то старалась найти опору в отыскании причин, и усердие мое к славе и благоденствию народа, доверенного мне Провидением, довело меня до открытия причин и побуждений, не найденных другими прочитанными мною писателями; кроме того, я, по своему положению, должна иметь обширное знание, по крайней мере, то, которое тридцатилетнее царствование могло мне доставить о свойствах народа, занимающего третью или четвертую часть земного шара.
Нация отнюдь не повиновалась бургомистрам, но следовала за начальниками или князьями, в которых находила взгляды или личные достоинства внушавшие ей доверие, нужное для успеха их предприятий. Этот народ не любил и не уважал государей слабых, даже не выносил их без нетерпения и давал им чувствовать, что они не способны занимать то место, которое занимают.
В замен того, нация бесстрашно бросалась в опасность, лишь только сознавала, что стоило труда. Говорю вам все это, чтобы вы могли более и более узнавать мой образ мыслей и дух, в котором бы я желала, чтобы "история" (здесь России) была написана. Таким образом, она, по моему мнению, делается полезна для потомства, и если смею сказать, так писали ее древние.
Одобряю намерение ваше написать "введение" к истории, все то, что вы намерены в нее включить, нахожу очень уместным. Признаюсь вам еще, что особенно люблю все, относящееся до царствования предшествовавших дому Петра Первого. Но никогда не надо забывать относительно каждого царствования, дух века, в котором оно протекало, и дух этот откроет много сторон совершенно неожидаемых.
Всегда было говорено, что можно справедливо судить о человеке, поставив себя на его место. Следовательно, чтобы писать историю, историк не должен пренебрегать познавать дух века, без чего его труд пострадает. Все люди остаются таковыми, живя на земле, и всякий век видит свой дух и свое направление. Нельзя ли также выразить, что во многих случаях предшествующие царствования подготовляли события последующих.
Если я не выражаюсь по-французски в совершенстве, вы меня извините, поняв меня; да и письма мои не пишутся для печати, всякий объясняется приблизительно как может. Я бы желала также, чтобы история не была писана в пользу которого-нибудь царствования; я хорошо знаю, отчего то или другое царствование нравились более или менее народам иноземным, другие же предпочитались соотечественниками.
Президент Гено (здесь господин Эно (Шарль Жан Франсуа Эно - французский историк. Главный труд Эно - Nouvel abrégé chronologique de l’histoire de France (1744)) не впал ли в эту ошибку, пожертвовав 1200 годами царствования Людовика XIV.
Вы знаете, что никто не произносит с большим почтением, чем я, имя этого истинно великого короля; его царствование так прославило Францию, что этот блеск длился до нашего времени; и не более двух или трех лет, как общественное мнение освободилось от впечатления, которое сто лет не могли изгладить.
Относительно моего царствования, так как должна с вами о нем говорить, буду утверждать то, что уже говорила вам: что я не люблю ни памятников, ни истории государей при их жизни. Современники всегда более или менее пристрастны, или за, или против. Каждый год тридцатилетнего царствования, из которых всякий составлял так сказать, эпоху, не мог быть таковым, не возбудив в современниках чувства приязни или неприязни; если я имела успехи, то эти самые успехи повредили славе или честолюбию кого либо.
Верно то, что я никогда ничего не предпринимала, не будучи внутренне убеждена, что делаемое мною согласно с благом моего государства; это государство сделало для меня бесконечно много, и я думала, что все мои личные способности, постоянно занятые его благом, его благоденствием, его высшими интересами, едва ли будут достаточны, чтобы уплатить ему.
Я старалась делать добро всякому, в особенности везде, где это не было противно благу общему. Полагаю, что всякий государь думает также, и старается поставить справедливость и разум на свою сторону. Остается знать, который из нас ошибается или нет, в том что он называет справедливость и разум; одно потомство имеет право судить об этом, и то не ранее того как мы все, сколько нас есть, умрем; к нему обращаюсь и могу ему смело сказать, что я нашла, и что оставлю.
Перечень этого может быть очень любопытен, но надо, чтобы мир был заключен, а тогда увидим. Скажут, что я имела много счастья и несколько больших несчастий. Но относительно счастья и несчастья я, как и о многих других предметах подвожу свою собственную категорию.
То и другое ничто более как стечение многих количеств мер справедливых или ложных. Хорошо или дурно понятое, виденное, исполненное, много при том значит. Следовательно, история живого лица оскорбит многие самолюбия, и может быть унизит некоторых сравнением, чему я не желала бы содействовать; чувствую, что вы в эту минуту осудите меня за самолюбие; без сомнения во мне есть доля его, но в ком же его нет?
Если вы переживете меня, тогда пишите все, что вам понравится, но покуда я жива, пишите если хотите, по не издавайте ничего, я в таком случае могу доставить вам свой перечень и может быть сделаю это сама. Я вам уже говорила и повторяю, милостивый государь, вы свободны писать где вам захочется, и мне очень приятно то, что вы мне говорите по этому поводу.
Я приказала сделать извлечение из каталогов материалов, которые могут служить вам. Если старший сын ваш займется русским языком, он может быть вам очень полезен в этой работе. Я говорила с вице-канцлером (здесь Иван Андреевич Остерман) и с графом Безбородко (Александр Андреевич) о его поступлении на службу, и они не преминут переговорить с вами об этом, а также о его содержании и о доме, в котором вы хотите, чтобы он жил.
То, что я написала на полях вашего посвятительного послания (что о России более печатают чем бы следовало) извлечено мною из разных журнальных рецензий, напечатанных в Германии; они жалуются, что о России имеют более сведений, чем нужно, но во Франции лучше полюбят новый памфлет, чем подобную книгу; думаю впрочем, что сочинения разных профессоров академии, путешествовавших по России, переведены на французский язык, но если у вас не очень знают, что относится до Англии, то разумеется не надо удивляться, что менее того знают о России.
Без сомнения, ее найдут странною, и, не смотря на самый яркий в свете колорит, вам будет очень трудно заставить простить именно этот вид. Но и французы сами, не начинают ли они в своей стране принимать странный или иностранный вид?
Когда ваше сантиментальное путешествие будет кончено, льщу себя надеждою, что вы мне дадите прочитать его. Вы хотите, чтобы я разрешила давно, говорите вы, занимавший вас вопрос: отчего Карл девятый, король Франции, писал с большим изяществом, чем его поэт, Ронсар? Хорошо, я скажу вам: это потому, что двор улучшает язык, а не писатели.
В Константинополе, даже язык сераля (который, однако не самый просвещенный двор) самый лучший из турецких наречий, самый изящный, более других смешанный с арабским и персидским, самый учтивый, самый возвышенный, самый цветистый, самый церемонный.
Но если бы был двор, который принял бы для себя рыночный язык, подражая его оборотам и манерам, тогда язык народа был бы потерян, и его можно было бы найти лишь в произведениях хороших писателей.
Я ничего не сказала о надписи, извлеченной из Тацита, ни о той, которую вы сочинили, потому что вы в этом можете лучше судить чем я, которой не приходится судить об упоминаемом лице, и которая в добавок не знает по-латыни, не смотря на мое прекрасное всеобщее знание языков, из которых боюсь, что узнала лишь только некоторые очерки.
Прощайте, милостивый государь, извините за пространное письмо.
Собственноручное письмо Екатерины II к Сенаку де Мельяну, с известием о бегстве Людовика XVI и с препровождением материалов для русской истории
29-го июня, 9 часов утра
Сообщаю вам, милостивый государь, как я полагаю, очень приятную для вас новость, которую я только что получила, а именно, известие об удачном освобождении короля Людовика XVI из заключения.
Его величество выехал из Парижа с королевой (Мария Антуанетта), дофином (Людовик Жозеф), своим старшим (?) братом (Людовик XVIII) и супругой (Мария-Жозефина Савойская) его 9 (20) июня. Они благополучно прибыли: король в Монмеди, - его брат в Монс; восемь тысяч французских дворян сопровождают короля.
Граф д’Артуа (Карл X) выехал из Кобленца в Монмеди, чтоб соединиться со своим королем-братом. При этом я вам посылаю выписку из бумаг, находящихся в московском архиве, из которых некоторые могут служить материалом для истории. Я отдала самые точные приказания относительно вашего сына.
Сказать вам больше я не имею времени.
Копия с собственноручной записки Екатерины II к (графу Александру Андреевичу) Безбородке о соглашении с другими кабинетами касательно образа действий в отношении к парижскому национальному собранию
30 июня 1791 г.
Я думаю, чтоб с венским и иными дворами условиться, чтоб когда французское народное собрание объявит от себя, что оно со всеми державами хочет жить в согласии, им ответствовать и требовать освобождения короля Людовика XVI, его супруги и фамилии, и в противном случае от них не принимать министров, а своим приказать выехать, кораблей их не пускать в гавани, и всех присягнувших собранию не терпеть нигде; королевской же партии дать покровительство, понеже cie дело есть дело всех королей, с которыми тогда уже поссорились, когда по всей вселенной разослали эмиссаров для вразумления народов.
Отдана июня 30, 1791 г., в Петергофе
Собственноручное письмо Екатерины II к принцу де Линю (в ответ на его пространное письмо)
30 июня 1791 г.
Милостивый государь, принц де Линь. Если, по величине своего формата, ваше последнее письмо, без числа, довольно похоже на летучего змея, то содержание его в двадцати весьма отчетливых параграфах дает ему на первый взгляд вид окончательного трактата; следует извинить подобную ошибку в такое время, когда ум занят подобными предметами, так как в продолжение десяти-одиннадцати месяцев только и слышатся толки о них, хотя это и не подвигает дела ни на один кубический вершок.
Но перейдем к содержанию вашего огромного письма. В первом пункте говорится о благодарности; вы говорите, что она более чем напечатлелась, но что она врезалась. Вы задеваете меня этим за мою слабую сторону. Я всегда чувствовала особенную любовь к прекрасным психеям.
Превосходная память, удерживающая наизусть прочитанное, ни разу не переписанное, была бы, я думаю, наказана, если бы ей больше не доставляли того, что может упражнять ее способность.Предсказания мои похожи на вещания сивилл, к возрасту которых я приближаюсь; опыт прошедшего мог доставить этим дамам некоторые права на предугадывание будущего.
Красивая картина Европы и Азии в миниатюре, доставившая вам так много удовольствия, не была встречена общим одобрением; без сомнения, это в порядке вещей: у всякого свои вкус, и в пословице говорится, что ни о вкусах, ни о цветах не следует спорить, и потому я не желаю заводить спора с кем бы то ни было, точно также, как и не переменю моего мнения, когда буду думать, что я права.
Те, кто прочёл содержание этой картины между строками, придали, может быть, более чем стоило, значения словам; тот же, кто искал хоть каплю ободрения, подумал, что встретил ее тут, и проч. и проч.
Ах, Боже мой; что вы мне говорите? Возможно ли не восхищаться нацией, которая говорит: не теряйте ничего, - мы вам дадим все, что нужно, - берите.
О, как это прекрасно! Пусть они прибавят к этому: мы также не хотим ничего утрачивать, ну так и в добрый час; если у них ничего не отнимается, то, что за беда, что добрые люди напрасно вымолвили бесполезное слово? Я все-таки, уж извините меня, буду всегда любить их гораздо больше, чем ваших бельгийцев!
Эта великолепная легкая конница и та пехота, которая весело движется вперед и ропщет от нетерпения из-за одного шага, который не сократил бы ее пути к победе, вот эти-то люди и могут, действуя согласно, приводить дела к благоприятному исходу и скорее, и вернее, чем те странные перья, обмакнутые в желчь, которые изощряют все свое искусство над составлением каждой фразы, ради того, чтобы поддерживать смуты, в которых никто не нуждается.
Я не согласна с вашим мнением, что нации вырождаются, так как люди во все времена все те же люди. Но верно то, что если адвокаты, прокуроры, люди, не имевшие ни опытности, ни благоразумия и злонамеренные люди электризуют и перерождают нацию, то в это же время они действуют на нее разрушительно.
И так изо всего этого и других явлений, совершившихся на моих глазах в эти последим времена, выходит, по моему мнению то, что для того, чтобы хорошо действовать в этом мире нужно начинать с того, чтобы иметь доброе сердце и здравый ум, и что без этого не сделаешь ничего путного и, как говорится в песенке, запляшешь неловко с левой ноги.
О варшавских "волшебных фонарях" я не говорю ни слова. Там требуют во что бы ни стало иезуитов, которыми и вы, кажется, дорожите. По поводу их я часто говорила моему великому и весьма дорогому другу графу Фалькенштейну (здесь Иосиф II, император Священной Римской империи), что вечно буду сожалеть, что не сохранила этот род людей неприкосновенным и тем лишила себя удовольствия - в случае нужды, снабдить им даром римско-католические страны.
Заметьте при этом, что покойный прусский король (здесь Фридрих II) предложил их им по дукату за штуку. Должно быть, что вы еще более, чем г. Фрипор (?), любите смотреть, как люди дерутся, потому что вы всему миру советуете нападать, между тем, как он находит только, что не следует разнимать людей, когда они схватились в рукопашную.
До сих пор, слава Богу, ваших советов не слушались. Если бы со мною случилось все то, что вы говорите, то такого рода карамболь отнял бы у меня и время и охоту играть на биллиарде в Эрмитаже. Тут танцевали от всей души этой зимою, как и рассказал вам ваш двоюродный брат, граф де Старемберг.
Бывали здесь также и спектакли до и после ужина, и ужины, после которых бежали в маскарад под тем предлогом, чтобы забавлять Александров и Константинов; все бывали там с восхищением и в том числе я первая, и всякий старался перещеголять другого маскарадным костюмом.
Ну и говорите после того, что обер-шталмейстер (здесь Лев Александрович Нарышкин) не прав, доказывая по своему и посредством своей физико-комической галиматьи, что веселие способно придать человеку то, что вы называете душою, между тем как все серьезное, печальное и в особенности монотонное леденит до мозга костей. Не находите ли вы странным, что я говорю вам так о монотонности?
Но у меня совсем другое в голове: я думаю, что академии должны были бы назначить премии, во-первых, за решение вопроса: чем становятся честь и доблесть, эти, (повторяю), драгоценные синонимы для слуха героев, чем становятся они для современного гражданина при правительстве; подозрительном и ревнивом до уничтожения всякого рода отличий, между тем, как сама природа дала преобладание человеку умному над глупым, и что мужество основано на чувстве физической или умственной силы.
Вторую премию следует назначить за решение вопроса: существует ли потребность в чести и доблести? И если она существует, то нужно ли уничтожать соревнование или ставить ему преградою его нестерпимого врага: равенство.
Мне кажется, что я уже слышу восклицания вашего сына: нет, нет, его нет и не будет (равенства) никогда; его нет в природе, я это доказал и буду доказывать при всяком случае, который представится, возложив на грудь два креста моих и представляя рану мою в свидетельство; мой отец сам находил удовольствие размещать живописным образом эти знаки отличия, равно как и любил носить их тот князь, которому Иосиф II предсказывал, что у него будут и другие знаки отличия; то же самое предстоит и мне, не сомневайтесь в этом.
Крысы съели все титулы Александра и Цезаря, но не их деяния, которые всякому из нас известны наизусть. Хищность кошек нашего времени произвела до сих пор, право, не знаю, что... ни одна мышь не была поймана, по крайней мере.
Никогда я не прочла дальше семнадцати страниц из сочинений покойного прусского короля (здесь прусского короля Фридриха), после чего, не знаю почему, я закрыла книгу и больше не раскрывала ее. У нас тут был граф де Сегюр, он восстановлял идею как бы возродившегося двора Людовика XIV.
Вы встретились с ним потом, как с человеком очень приятного общества во время путешествия в Тавриду. В настоящее время Людовик Сегюр поражен национальной болезнью изнурения, не знаю, хорош ли для него приходится воздух понтийских болот.
Можно было любить прежних французских рыцарей, не поймешь, что такое современный французский гражданин, ровненький с прилизанными волосами, в черном фраке, жилете и с тросточкой в руке. Вопрос, возбудят ли против себя негодования королей - их отъявленные враги, может быть предметом еще и не одной диссертации.
Что касается до моих 50000 пик, то они слишком заняты до сих пор, чтобы пускаться в такую даль; следовательно, как вы видите, я в эту минуту не опережаю никого. Было мгновенье, что я порадовалась, узнав, что королевская фамилия выехала из Парижа; нас известили об этом освобождении, совершившемся при посредстве восьми тысяч французских дворян. Но эта радость продолжалась недолго, и так как конвой не противился муниципалитету Сен-Мену, то можно предположить, что он (здесь известие об освобождении) существовал только на бумаге.
Если все французские рыцари не сядут на коней в эту минуту, то я отчаиваюсь увидеть их на конях когда-нибудь потом.
Мне очень лестно доверие, которое вы мне изъявляете, вы найдете во мне всегда то же благодушие, которым вы, кажется, несколько дорожите; я убеждена, что и внуки мои, которые прыгают теперь вокруг меня, будут также иметь свою долю его; Александр выше меня ростом на четыре пальца, брат его приходится ему по плечо; если бы вы их увидали, то, думаю, что остались бы довольны ими. Прощайте, принц, будьте уверены в неизменной искренности моих чувств к вам.
Петергоф, сего 30-го июня, 1791 г.
Собственноручное черновое письмо Екатерины II к Сенаку де Мельяну о материалах для русской истории и о трудностях, составления еe иностранцем
Царское Село, пятница, 11-го июля 1791 г.
Совершенно верно, что препятствия для написания истории страны, языка которой вовсе не знаешь, очень велики, и кроме того требуют также перевода всех потребных к тому материалов; но для уменьшения этой работы думаю, что никак не следует предпринимать столь огромный труд, но лишь выбрать лучшее из имеющегося уже по русской истории.
Без сомнения надо обратить внимание для первых трех периодов времени, на Историю и труд Татищева (Василий Никитич), так как он разъяснил многие предметы, которые чужеземцу невозможно было бы даже и знать.
Другой, довольно интересный труд могли бы представить записки или летописи истории России; я приказала доставить вам один экземпляр их; пятый том должен появиться в непродолжительном времени.
"История России" князя Щербатова, хотя очень скучна, но не без достоинств. Он имел доступ во все архивы, и, разумеется, не встречал недостатка в материалах. Всякому иностранцу, пишущему о России неизвестны старинный образ жизни и обычаи, и в следствие этого он часто и часто будет ошибаться, если не будет постоянно на стороже против своих собственных предубеждений.
Думаю, что введение к истории, которым вы теперь займетесь, будет, как вы и говорите, очень интересно, если будет содержать сравнение государств по векам, но если я должна руководить вами во мраке древности, то у вас будет весьма тусклый фонарь.
Я с удовольствием заметила, Милостивый Государь, что вы довольны распоряжениями, касающимися вашего сына; я принимаю живейшее участие во всем, что касается французского короля и августейшего семейства, можно питать только одно справедливое отвращение ко всему, что низвергает порядок, спокойствие и уничтожает славу великого государства и наполняет его убийствами и несчастьем, разоряя все состояния и всё сословия.
Ваш отъезд, Милостивый Государь, в Москву, зависит от вас самих. Я вам очень благодарна за предложение мне своих услуг; я сказала вам об этом все, что могла сказать; хорошая погода не продолжается у нас далее 15 августа, впрочем, вы должны быть совершенно покойны на счет моего образа мыслей о вас; он не изменился; я с большим удовольствием приму интересную работу, которую вы намереваетесь предпринять.
Прощайте, будьте здоровы.