//Неповторимый человек и писатель Сергей Довлатов. Доброта без сентиментальности, юмор без насмешки, горечь без тени ожесточения соединились в нём и образовали неотразимую, ненавязчивую человеческую и писательскую мудрость. Его проза, его журналистика, его выступления на радио «Свобода» - нечто большее, чем талантливость или гениальность// (Владимир Уфлянд)
Хранится у меня вырезка из Недели за 1995 г №23. На весь разворот большой портрет Довлатова, крупный заголовок СЕРГЕЙ с надписью: 24 августа, пять лет назад, в Нью-Йорке умер русский писатель ДОВЛАТОВ.
Евгений Рейн написал очерк о Сергее Довлатове. Хорошо написал. Я не знала, что они были так близки. Хотя в Таллинн Рейн к нему приезжал несколько лет подряд. И в Петербурге они жили рядом через дом на ул. Рубинштейна. И Сергей заходил к нему почти каждое утро, когда выходил погулять с фокстерьером Глашей. Прямо в тапочках на босу ногу, даже в осеннее время. Глаша подмышкой, в другой руке 2-3 бутылки пива. И шли беседы-разговоры. Сергей увлекательно говорил о службе в ВОХРЕ, о литературных делах, о семье. Рейн сразу же обратил внимание на высокий профессиональный уровень рассказов. Это были прообразы рукописей, куски литературного труда. Эстонские годы были значимы для Довлатова. Он стал профессиональным литератором. Что было для него очень важно. Он был признан внутри своего цеха. В Таллиннском издательстве готовилась к изданию его книга. Вышла бы она в свет – всё сложилось бы в Сережиной жизни иначе. Но случилось то, что случилось. Вмешались соответствующие органы. Книга была рассыпана. Над автором стали сгущаться тучи не только литературного свойства. Сергей вернулся в Ленинград.
Рейн вспоминает разные эпизоды из таллиннской жизни. Как-то они поехали делать репортаж о съемках фильма «Бриллианты для диктатуры пролетариата». В Кадриорге была построена декорация. За столиком сидела нарядная публика. Режиссер предложил им сняться за соседним столиком. Для Сергея долго искали пиджак, галстук, трость. Он стразу стал самым ярким, самым колоритным на съемочной площадке. Все любовались им. Он вёл себя легко и свободно. Потом этот эпизод вырезали. А ведь была бы память.
Рейн вспоминает, что Сергей был самым литературным человеком из всех сотен литераторов, что довелось ему повстречать в жизни. Он мог часами говорить о литературе. Литературный спор мог довести его до отчаяния. Он свободно цитировал Чехова, Зощенко, Платонова. Он знал и любил новую американскую литературу. Он разбирался в стихах, отличая модное от истинного, вычурное от подлинного.
Рейн трижды побывал в Нью-Йорке до Сережиной кончины. Он вспоминает его элегантного, красивого, всегда со вкусом одетого. Они бродили по городу, по Манхэттену, ездили на Брайтон-Бич. Рейн пишет, как его поразило, что Сергей и здесь был известен и любим. Его весело приветствовали в магазинах, на океанском берегу, в барах. Рейн пишет: «Я замечал, как ему приятно всё это. <…> Он принимал друга (меня), деликатно показывая ему, как может повернуться жизнь».
Ведь за всем этим стояли уже вышедшие книги «Зона», «Компромисс», «Наши», «Заповедник». Они говорили сами за себя.
Сергей гордился успехом своих английских переводов. И, конечно, вспомнил реплику Курта Воннегута, теперь известную уже всем. Сергей обратился к нему с какой-то пустяковой просьбой. Тот отказал, сказав: «Чем я могу помочь человеку, который постоянно печатается в «Нью-Йоркере», сам я там не печатаюсь». Позавидовал, называется. Ух, как это гадко, и как много говорит о Воннегуте. Мелким оказался. Да, не все писатели – знатоки человеческих душ. Скажу так. Не все писатели, а именно их человеческая сущность, человеческие свойства, достойны своих текстов. У многих их высокие человеческие тексты не имеют ничего общего с их низкой человеческой сутью. Почему так - тайна сия есть
Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.
Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел.
Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы;
Бежит он, дикий и суровый,
И звуков и смятенья полн,
На берега пустынных волн,
В широкошумные дубровы…(АСП 1827)
Хорошо написал Евгений Рейн. Молодец! Спасибо! И концовка прекрасная: «Вглядываясь в духовный портрет Довлатова из нынешнего дня, я вижу, прежде всего, поразительную цельность его дарования, оно объединяло его вкусы и образ жизни, литературные задачи, поставленные им перед собой, и взгляд на общие ценности бытия. Короче говоря, главным в его жизни была эстетика. Стиль прозы и идеал жизни, именно идеалы во всех проявлениях должны были быть достойными, осмысленными, значительными, ни в коем случае не претенциозными. Такой должна была стать фраза в рассказе, но и общий замысел всей творческой судьбы был основан на том же фундаменте. Как он добивался этого? Трудно, даже невозможно ответить на это исчерпывающе. Это его тайна, если иметь в виду ответ, абсолютно объясняющий его искусство. Не посягнём на эту тайну».