Отрывки автобиографического романа о йоге и поездке в Индию.
Мои книги:
Вечером четвертого дня, встретившись с неизбежным Мартином, я не смогла уже отвертеться от его предложения куда-нибудь поехать. Его грустные влюбленные глаза так просили об этом! Однако при этом в них не было ни безысходности, ни наглого напора. Было искреннее желание, сдержанность и благородство. Эти глаза не давали мне покоя, но я не знала, как сказать ему, что догадываюсь о его чувствах. Я поняла, что никакой угрозы от него не исходит, и что он будет неплохой компанией для меня, т.к. сможет медленно и доходчиво объяснить мне хоть что-нибудь. Ведь на своих одиночных экскурсиях, слушая бегло говорящих гидов, я почти ничего не понимала. И я решила воспользоваться его предложением. Я сказала ему, что хочу завтра поехать в слоновий заповедник. Мартин был очень рад этому.
Пока мы о чем-то болтали, я проговорилась, что ездила все это время одна на машине отеля, а не в компании русских друзей, как сказала ему раньше. Я солгала, чтобы он отстал и не обижался, что я не хочу ехать с ним. Узнав о моей лжи, он с таким укором покачал головой, что мне стало стыдно. Он добавил, что не любит ложь и никогда не врет. Но я конечно, опять не поверила…
Мартин встретил меня у машины так торжественно, что я почувствовала, что он серьезно готовился к этой поездке. Он был в компании своего друга, водителя, весьма симпатичного молодого человека. Мартин подошел ко мне и провел к машине. Это была небольшая новенькая белая иномарка. Так, наверное, встречают только невесту. Мне даже стало как-то не по себе. Он был в светло-голубой рубашке в тонкую полоску с длинным рукавом, несмотря на жару, и в хороших серых джинсах. Вид у него был очень ухоженный и радостно взволнованный. Мартин открыл дверцу машины, давая мне понять, что сидеть мы будем рядом. Я не стала сопротивляться, и мы сели на заднее сидение. Оказавшись рядом с этим франтом, я немного смутилась, ведь для катания на слонах я надела простую красную майку без рукавов и синие шорты с красной отделкой. Мои обнаженные, еще слабо загоревшие ноги и грудь без бюстгальтера, прикрытая майкой, заставили меня испытать еще большее замешательство. Две предыдущие экскурсии я ездила в машине отеля на заднем сидении одна, чувствуя полную свободу и думая только о получении максимально богатых впечатлений. Но в тот момент я поняла, что не предусмотрела очень много. И все потому, что до последнего мига не верила, что парень влюблен.
Чтобы хоть как-то устранить это неловкое положение, я решила поставить между мной и Мартином свою полупустую, но объемистую сумку. Едва машина тронулась, он положил свою длинную руку на спинку сидения и снова ввел меня в дурацкое смущение, которое я изо всех сил пыталась скрыть. Его поведение как таковое не напрягало меня. Я не чувствовала, как это часто бывает, какой-то напыщенности или навязчивости в его жестах. Он был естественно вежлив и обходителен. Он был настойчив, но скромен, уверен в себе, но немного смущен. Все эти, казалось бы, не сочетаемые качества присутствовали в нем в какой-то странной гармонии. Я поняла это позже, но почувствовала именно тогда.
Машина легко и приятно побежала по грунтовой пляжной дороге и въехала на территорию того самого рыбацкого поселка, где жил мой ухажер.
Но тут меня ожидал еще один сюрприз: из включенного водителем магнитофона полились до боли знакомые звуки. Это играл мой диск! Я посмотрела на Мартина с изумлением и благодарностью. Мне было чертовски приятно! Каков? Он предусмотрел и это!
Слушая собственные песни в далекой незнакомой стране, я испытала непередаваемые чувства. Мне стало тепло и радостно, и где-то в потаенных уголках моей души я восхитилась этим юношей, как давно уже не восхищалась мужчинами. В эти минуты я почувствовала в нем что-то действительно дружеское, приветливое, доброе…
Я стала рассказывать ему, о чем мои песни. Он внимательно слушал и, о боже, он стал подпевать! Я услышала, как он поет, и еще больше удивилась и обрадовалась. Он делал это, слегка смущенно, и это было так трогательно. Ребенок, мальчишка, он вызвал у меня чувство умиления, нежности и благодарности. В эти минуты я полностью освободилась от своих подозрений насчет его порядочности. Он сидел на дальнем краю сидения, развернувшись ко мне вполоборота, и не смел приблизиться. Я оценила его сдержанность, хотя в воздухе постоянно присутствовало осознание того, что он хочет взять меня за руку или что-то еще. Он вел себя очень достойно, терпеливо повторяя непонятные мне фразы. Я рассматривала его красивые полные губы, которые, когда он говорил, не могли скрыть крупных белых зубов. Я отметила, что мне нравится, как он говорит и как двигаются при этом его губы. Его лицо впервые показалось мне интересным. Краснота глаз куда-то исчезла. Его черты вдруг стали гармоничными и мягкими. Он не был высокомерен и не заискивал, он был со мной как бы на равных. И, несмотря на языковые проблемы, я оценила его остроумие. Но того, что произошло потом, я никак не могла вообразить.
Когда я сказала, о чем моя песня «Признание в любви», он спросил, как по-русски будет «я тебя люблю». Я посмотрела на него вопросительно, пытаясь в эту секунду понять, желает ли он разобрать эти слова в моей песне или что-то другое? Но он смотрел в мои глаза и так странно кивал, что я на несколько минут просто остолбенела!
- Ноу, ноу, ноу! – закричала я, взмахивая руками.
- Ес, ес, - он улыбался, но говорил уверенно, медленно и спокойно. Он снова попросил: – скажи мне, как будет по-русски.
С минуту я молчала, слушая звуки собственной музыки и пытаясь успокоить себя мыслями, что все это шутка, детская шалость, игра… Как я могла относиться к этому серьезно? Даже если отбросить разницу в возрасте, разве возможно предположить, что мы еще когда-нибудь встретимся? Разве я захочу приехать сюда снова? Не так уж много у меня денег и времени, чтобы бродить по одним и тем же маршрутам. Если будет возможность, то мне, скорее всего, захочется побывать в других частях света…
Он ждал. Я чувствовала, что это важно для него, и он не успокоится. Неужели за столь короткий срок можно решиться на такое признание? И я нерешительно сказала ему по слогам, показывая рукой то на себя, то на него. Он повторил эту фразу абсолютно правильно несколько раз. Я удивилась его способностям, но снова стала настаивать на том, что это только слова. Он улыбался своей грустной и доброй улыбкой, качая головой, и больше ничего не говорил. Я замолчала и отвернулась, глядя в окно. Мысли путались. Я чувствовала свою неловкость, вину и одновременно что-то светлое и счастливое… Несколько песен мы слушала молча. Когда звучала песня, посвященная моему отцу, я прослезилась. Он не останавливал моих слез, а потом, когда мы приехали в крокодиловый заповедник и вышли из машины, спросил, почему я плакала. Я объяснила ему.
Заповедник находился в горной местности возле прекрасного озера. Я непрерывно снимала все на камеру. Мартин повел меня наверх по лестнице, где находилась касса и вход в террариум. Я потянулась к кошельку, но он с видом заправского ухажера остановил мои попытки, и сам купил билеты. Я увидела, что цена небольшая и успокоилась. Мы пошли к крокодилам. Обстановка внутри мне не понравилась. Животные лежали в отдельных неухоженных, поросших мхом вольерах, откуда веяло затхлой сыростью и непреодолимой тоской безысходности. Между вольерами ступени были не везде и, чтобы не обходить вокруг, я предложила ему прыгнуть, потом попросила подать мне руку и спрыгнула с бетонного ограждения высотой около 1,5 метров. Я приземлилась рядом с ним довольно легко. Его это приятно удивило, и он сказал, что я очень сильная. И в этот момент мне стало так хорошо рядом с этим высоким и сильным, благородным и светлым молодым человеком, и я вдруг совершенно перестала чувствовать себя как бы его мамой. Напротив, я почувствовала себя снова 20-летней девчонкой на свидании с влюбленным и заботливым парнем. Я успокаивала себя, мол, он не будет в обиде, что я не смогу ответить на его чувства, будет вспоминать, как гулял с богатой симпатичной иностранкой…
Мы еще немного походили вокруг крокодильих вольеров, я произнесла русское слово кошмар. Мартин сначала подумал, что это похвала, и стал повторять это слово. У него выходило так забавно! «One coshmar, two coshmar.» Я смеялась от души. Но потом я объяснила ему, что кошмар – это очень плохо, хуже не бывает, что это страшный сон или какая-то жуткая действительность. Он употребил выражение «big coshmar». И мы стали применять его в своих шутках. Иногда мне казалось, что он понимал меня даже тогда, когда я говорила полную чушь, путая все слова. Я слушала его речь, и что-то, сквозящее между строк звучало, как волшебная музыка. Я подумала, что, наверное, это и есть то чувство, когда люди понимают друг друга без слов. Мы улыбались друг другу, все это было так естественно и легко. Я была счастлива.
Слоновий заповедник находился поблизости. Большая роща или лес, где слоны содержались в условиях, близких к свободным. Пальм здесь совсем не было. Мы прошли по дорожке через кассу. Я заплатила за сафари (так называлось катание на слонах), а Мартин – за вход. Он провел меня к каким-то домикам между деревьев, где я увидела небольшого молодого слоника, который ел кокосы. Слонов водили низкорослые темнокожие погонщики, с которыми Мартин говорил на местном языке, а мне переводил на английский. Мы увидели семью слонов: маму, папу и двоих слонят-подростков. Погонщики снимали с их ног цепи и вели их гулять и купаться в пруду, который был рядом. Мы наблюдали купание слонят, потом прогулку их большого папы с желтыми бивнями. Мама-слониха работала на сафари.
Я снимала слонов на камеру. Когда слон приближался, и мне становилось страшновато, я говорила: «Здравствуй, слоник! Я тебя не боюсь. Я тебя люблю!». Когда слониха освободилась, погонщики выстроили всех слонов в ряд на обозрение публики. Люди подходили, гладили животных, фотографировались рядом. Вся атмосфера заповедника была пронизана любовью и заботой об этих огромных, но добродушных животных и публика воспринимала это с благодарностью. Я просила Мартина снять меня на видео возле слонов и затем во время моего сафари. Получилось очень хорошо. Я снова возблагодарила йогу за то, что стала сильной и уверенной в себе и смогла без труда влезть на слониху Гейзи и проехать на ней довольно далеко. Я чувствовала себя абсолютно счастливой.
Может быть так говорят, когда любят и любимы, но мне было так легко с этим парнем именно потому, что я не придавала значение тому, что будет завтра, а любовь обычно привязывает нас к человеку настолько, что мы начинаем бояться за каждый завтрашний день: вдруг он пройдет без него? Наверное, так думал и Мартин, когда с грустью смотрел на меня. Но я в те минуты существовала здесь и сейчас, и поэтому была абсолютно счастлива и беззаботна.