Шестнадцать иванов

В руке я держал пожелтевший от времени лист бумаги. Сцена, изображенная на нем
была по детски наивна, проста, но героична: самолет со звездой парил в небе,
внизу дымились немецкие танки, умирал поверженный Гитлер и над ним стоял мой дед
на одной ноге. Вторую ногу он потерял на войне. За это ему дали орден. Так
говорила бабушка и показывала красную коробочку с наградой. Вместе с ногой он
потерял еще шестнадцать своих товарищей. Они призвались на фронт из далекого
украинского села, но ушли под землю где то между Уралом и Берлином. Вернулся
только дед. Но бабушка ошибалась: как можно уйти под землю - она же твердая? И
нога - не варежка, как ее можно потерять? На самом деле ногу дед обменял у
фашистов на бритву, часы и ящик патронов. Патроны он потом вернул назад, а
бритву и часы привез домой. А бабушке привез орден, что бы она думала что он
смелый...
Теперь каждое утро он точил бритву на зеленой коже, брился и уходил в школу
учить детей химии. Потом возвращался, ел тыквенную кашу с рисом и шел на улицу
читать книгу. Он сидел на скамье с книгой и смотрел на наш пятиэтажный кирпичный
дом, построенный пленными немцами. Таких домов в городе было много. Они выросли
на месте старых, разбитых бомбами. Вечером дедушка готовился ко сну: доставал из
коробки от леденцов трофейные часы, завернутые в тряпочку и крутил рифленую
головку. Тоненькую стрелку ставил на минуту вперед. Эта минута была ему нужна
для извлечения часов из жестяной коробочки. Я спал с дедушкой в одной комнате и,
лежа под одеялом, наблюдал как он расчехляет протез. Дед отстегивал тонкие
кожаные ремешки, снимал искуссно сделанную ногу и принимался разбинтовывать
культю.
-Дедушка, а ты плакал когда фрицы тебе ногу отрезали? - спрашивал я .
-Нет. Солдаты не плачут. -отвечал он. -Я просто называл их дураками.
Украдкой, под одеялом я пробовал ребром ладони отпилить себе ногу, но было
больно и тогда я решил, что не поменял бы ее на трофейную бритву. Разве что на
часы. Попробовал пилить сильней. Нога не отпиливалась и я решил, что часы мне не
очень то и нужны. Тем временем дед складывал на газетку бинт за бинтом и укрывал
их ватными лепешками. Под нос он напевал смешную песенку про то, что "хорошо
тому живется, у кого одна нога, мол, одна портянка шьется и туфля нужна одна".
Каждая лепешка знала свое место на ноге и, тем более, на газетке. Всего их было
больше сотни и постепенно газетка превращалась в белоснежный торт. Красивый
торт, который я видел в журнале... В этот раз ватные лепешки и бинты спутались -
днем дед упал. Он шел со мной в гастроном и какой то парень выбил ногой его
палку. Дедушка рухнул как подкошенный, хулиганы загоготали и протез сполз. Я
бросился с кулаками на одного из рослых пацанов, но отлетел в траву от удара. Я
заплакал.
-Не плачь,- утешал меня дед. - Солдаты не плачут.
Он старался подняться, встал на четвереньки и карабкался вверх по колесу бочки с
квасом. Женщина в белом переднике принесла отлетевшую палку. Смеясь, подростки
скрылись за углом.
Теперь дедушка сложил все ватки в нужном порядке и бережно переместил "торт"
на покрашенный голубой краской подоконник. Под стул он поставил зеленый
эмалированый горшок: скакать на одной ноге в туалет посреди ночи он не хотел. От
этого просыпалась бабушка и даже я. Бабушка укрыла меня одеялом и я заснул.
Однако среди ночи я открыл глаза. За окном, в черном небе стучали друг о друга
ветви деревьев. Дул ветер. Светила белая луна. Я посмотрел на деда. Он сидел в
темноте спиной к окну и тихо плакал. "Солдаты плачут по ночам" - решил я и
вновь уснул.
-Смотри, дедушка! - я выскочил утром из под одеяла и принес ему изрисованый лист
бумаги на котором дымились немецкие танки. - Мы победили!
-Хороший рисунок,- сказал дед, - Но немецкие кресты зарисуй. Не нужно их в доме.

Я вздохнул и пошел закрашивать чернильной ручкой свастику на горящих танках.
Затем подумал и над мертвым Гитлером дорисовал деда на одной ноге. На груди
нарисовал ему красную звезду. Красный карандаш взял в пенале у дедушки. Он им
оценки в тетрадках рисует.

Спустя много лет, я держал в руке потертый рисунок. Его мне принес младший сын.
Теперь на моем рисунке не было свободного места - все небо занимали разноцветные
красноармейцы. И хотя они были в ярких гавайских рубашках и цветных штанах, у
каждого на груди была красная звезда. Их было шестнадцать. У Гитлера появились
рожки и козлиная бородка.
-Ну вот, испортил папин рисунок, - сказала жена.- Купили фломастеры...
-Ты не понимаешь, дорогая. Пусть с опозданием, но шестнадцать Иванов вернулись.
- сказал я в ответ, - Земля для них оказалась чересчур твердой...
Затем я взял у сына коричневый фломастер и дорисовал деду вторую ногу. Пусть
живет без протеза.