Сергей Есенин ошибся, написав в 1920 году «Я последний поэт деревни…». Последнему тогда исполнилось два года.
Николай Иванович Тряпкин родился 19 декабря 1918 года в Тверской губернии, в семье крестьянина-столяра.
В 1930 году семья перебралась в Подмосковье. В 1939 году Николай окончил школу, поступил в Московский историко-архивный институт. На фронт не взяли из-за слабого здоровья, эвакуировали в деревню под Сольвычегодском. Как он сам признавался, русский Север сделал его поэтом.
В целом его поэтическая философия «общего дела», проистекающая из нравственных исканий русского народа, далека от советской лирики. Потому его и считают последним поэтом русской глубинки, русского лада, одним из последних классических поэтом России ХХ века. Все события проходили через его крестьянское мировосприятие, причем он не боялся затронуть и трагические события…
Возможно, я и не узнала бы о нем, но услышала старую звукозапись: Николай Тряпкин читал свои стихи. Он не просто читал – он выпевал их самозабвенно. Так поют птицы.
«Я искал твой след неповторимый
Да по тем залесьям и краям, –
За рекой Печорой, за Витимом
И по всем онежским пристаням,
Да у той у камской переправы,
Да у тех у Кольских берегов…
По каким ты шла цветам и травам?
У каких ты грелась очагов?...»
Николай Тряпкин умер в Москве 20 февраля 1999 года.
Еще стихотворение 1970 года:
ПЕСНЬ О ЛУЧШЕЙ СОБАКЕ
И продали коня наконец. И всё было готово.
Ничего не припомню – как шли там пред этим дела.
Только видел в окно: изогнулась рогами корова,
Уперлась тяжело – и за кем-то устало пошла.
Только где-то вверху прокричала испуганно галка,
И на сердце моё навалился неведомый груз.
И заплакала мать, заслонясь уголком полушалка,
И родитель, вернувшись, под стол запустил свой картуз.
И настало то утро, зачавшее это сказанье,
И подводы со скарбом стояли уже у крыльца.
И столпился народ и галдел, как на общем собранье,
Хлопотали отцы, не забыв про стаканчик винца.
И стучал молоток, забивая горбыльями окна,
И лопата в саду засыпала у погреба лаз.
И родная изба, что от слёз материнских промокла.
Зазвучала, как гроб, искони поджидающий нас.
Это было – как миф. Это было в те самые годы,
Где в земной известняк ударял исполинский таран.
И гудела земля. И гремели вселенские своды.
И старинный паром уходил в Мировой океан.
И скрипели воза. И мотались тюки и подушки,
И все бабкины кадки вели стукотню на ходу.
И не я ль восседал там на самой последней верхушке
И дудел на прощанье да в ту ли пастушью дуду?
Уж давно деревенька ушла за овсяный пригорок,
А народ – всё старался, держась возле наших телег.
И совали нам пышки и всякое млеко и творог,
Словно там, впереди, ожидал нас лихой печенег.
Было всё, как и надо, и слёзы, и пляска, и драка.
Только – что там за крик у последних заветных берёз?
Обернулись, глядим: а за нами там шпарит собака,
Дорогая собака – мой собственный праведный пёс!
Ах ты, рыжий космач! Золотой мой чумазый дружище!
Да куда ты бежишь? Для какой неизвестной блохи?
Уходи-ка назад и храни там своё пепелище,
И грызи свою кость под крылом уже новой стрехи.
Успокойся, прошу. Не скачи ты ко мне на поклажу.
Я и сам вот реву. И готов за тобою везде.
Только мы ведь тебя передали в колхозную стражу, –
Послужи-ка, вахтёр, на иной, небывалой стезе.
А меня позабудь. Не рискуй своей пёсьей отвагой.
Уезжаю туда, где совсем не такие дворы.
Я и сам ведь, кажись, проживу захудалой дворнягой,
И тебе уже, брат, не отыщется там конуры...
А собака всё мчалась, визжа и крутясь под ногами,
И пронзали меня эти вопли, как спицы, насквозь:
Это сердце моё по-собачьи визжало за нами...
Это детство моё, как собака, за мною гналось...
Ах ты, псина моя! Ты послушай, как стонут кукушки!
Пронесутся года и такой прошумит тарарам!
И никто здесь не вспомнит о той ли смешной деревушке,
Где мы вместе с тобой кувыркались по вешним цветам.
Пронесутся года – и взойдут здесь вселенские маки,
И сгорят наши кости в горниле закатов иных...
А уж если ко мне и приткнутся другие собаки,
Я припомню тебя – и для внука спою этот стих.
1982