- Доктор, я должна предупредить Вас перед операцией о своей болезни. Она у меня давно уже.
Я приготовился услышать про гепатит, ВИЧ или сифилис. С завидной регулярностью прокалывая себе пальцы иглами во время операций и моргая от попавшей в глаза крови, мы высоко ценим пациентов, которые заранее сообщают об «особо опасных инфекциях». «Аптечка при авариях с кровью», которая хранится в стеклянном шкафу в предоперационной не сможет кого-то реально спасти от последствий этих «аварий», а вот заранее надетые вторые перчатки и очки – вполне. Женщина расстегнула халат и отодвинула в сторону марлевую повязку. Анестезиолог, стоявший рядом в ожидании своей очереди на сбор анамнеза и ковыряющий заусенец на большом пальце, выдохнул мне в затылок и издал звук, похожий на гортанное «кря».
- Вы знаете, доктор, понимаете ли…
Она все время повторяла эти обращения, словно пыталась начать рассказ, который в финале через цепь совпадений и случайных событий привел бы к ее текущему состоянию, но не могла. Половины ее живота не было. Место кожи, подкожной клетчатки, соединительной ткани апоневроза и мышц занимала изъеденная воронка, края которой были выстланы чем-то, напоминавшим по цвету и форме огромный петушиный гребень, а в дне был грязно-желтый фибрин. Я не нашел в себе ни одной подходящей фразы. На крякающего анестезиолога, который забыл про заусенец, рассчитывать тоже не приходилось, и поэтому спросил то, что первым пришло в голову:
- И давно это у вас?
- Десять лет. Это началось с маленькой такой, знаете, вроде родинки. Она росла, росла как-то все время... потом появилась язва, я ее мазала Винилином, ждала, что она затянется, а она не затягивалась все. А потом… потом мне стало страшно идти к врачу …
...
Я завязывал на основании ее аппендикса самозатягивающийся узел. Два конца нити, связанные друг с другом, удавливали ткань так, что она побелела. Этот узел никогда не распускается, если он правильно наложен.
В моей голове как колокол билось ее «я боялась». «Я боялась», «я боялась» - маленький колокольчик «я» и большой, тяжелый колокол «боялась» бим бом, бим бо-ом… Я отчетливо видел ее лицо, когда она приходила домой с работы и снимала повязку. Ежедневная, все более хрупкая надежда на заживление, Винилин, очередная тщетная попытка, ожидание чуда и обещания сходить к врачу «завтра обязательно». Самозатягивающийся с каждым днем узел страха. «Я решила, что это рак, и… я боялась боли. Я не хотела этих трубок, химии, реабилитации… я сдалась, вы знаете...»
…
- Доктор, а вы мою маму год назад оперировали. Помните, с такой огромной язвой на животе? Вы можете прооперировать мне грыжу?
- Сначала мне нужно убедиться, что это действительно грыжа. Проходите, присаживайтесь. Как мама?
Я улыбнулся, вспомнил ее и указал ладонью на стул напротив.
- Мама ушла месяц назад.
Молодая красивая женщина с большими светло-синими глазами слегка опустила голову, но не отвела взгляд.
- Она после вашей операции все же дошла до врача, обратилась к коллегам на работе, там сделали томографию, оказалось, метастазы в кости и мозг. Назначили химию. Вы знаете, мы вам очень благодарны, если бы не вы и тот аппендицит, я бы не узнала, и она никогда не обратилась бы. А так, все же почти год жизни …
Вторую часть фразы она закончила быстрее, чем первую. Улыбнулась уголком губ.
- Подождите. В смысле к коллегам? Кем же она работала?
- Врачом в детской поликлинике. Ее дети очень любили… Маму. Все стены в кабинете в детских рисунках были. Простите…
Она порывисто открыла сумочку, достав платок. Ее лицо расплылось у меня перед глазами. Я начал часто моргать. Сердце ударило с силой, как большой колокол, а потом, словно оторвавшись под собственной тяжестью, ухнуло куда-то в колени, и застыло.