1. Избитый пример: обезьяна, бессмысленно нажимающая на клавиши пишущей машины, при неопределённо долгом времени этого своего занятия способна написать полное собрание сочинений Уильяма Шекспира. Современные филологи не могут восстановить все его произведения, имеются безвозвратно потерянные, а вот она может, может всё написать в окончательно готовом виде.
Теория вероятностей допускает такой казус писательства, следует лишь учесть, что написанное обезьяной не будет ею осмыслено как создание текстов, и потому ей что У. Шекспир, что щёлкающие клавиши — всё равно. Щёлкающие клавиши для неё даже предпочтительней. Занимают обезьяний слух щёлканием. А текст — нет, он молчалив.
2. Если абстрагироваться от (1) предметной, (2) пиктографической, (3) иероглифической, (4) слоговой письменности и сосредоточиться единственно на привычной нам (5) письменности алфавитной, письменности наиболее универсальной, то образ использующего этот вид письменности писателя представим как буквосеятель, щедрой или скудной горстью зачерпывающий из неисчислимых запасов численно алфавитно ограниченных букв некий буквенный ресурс и более или менее равномерно бросающий эти буквы на чистый лист бумаги. Действительно, букв в азбуке ограниченное число: двадцать, тридцать, пятьдесят… А число букв в наборной кассе — неограниченно. Стало быть, получающиеся на бумаге тексты бесконечно разнообразны. А писательский процесс — бесконечно длинный. В общем, получается, как у Ильича с его электроном: «электрон так же неисчерпаем, как и атом», то есть видимо ограниченное нечто, набор букв алфавита, обладает бесконечным потенциалом развития и представления этого развития в численно бесконечных отдельных образцах.
Иными словами, всех книг не только не прочитаешь, но всех книг и не напишешь. И касается это не только отдельного автора, но всего совокупного человечества.
Но что недоступно для всего человечества — написать всё — доступно для всего лишь одной обезьяны при неограниченно долгой её жизни и бесконечно длительном интересе её к пишущей машине. Правда, нас обезьяна не интересует, как и её не интересуют все набиваемые ею, по большей части бессмысленные, тексты.
3. Нас интересует сама ситуация, в которой существует человечество с обретением сперва речи устной, а потом и письменной. Геометрически луч имеет точку начала, но продлевается по прямой в бесконечность, не имеет конца. Письменность можно мыслить как Солнце, обретённое земным человечеством и распространяющее бесконечное число лучей в бесконечность из одной точки — Земли. С обретением письменности Земля превращена людьми в Солнце. И это Солнце будет светить до тех пор, пока живо человечество.
Обращая внимание на всю эту лучевую энергию с самого начала её распространения, мы задаёмся вопросом уже не об её количестве, но о качестве. Это как в диалоге героев одного фильма:
— О, смотри, Генри, а что это такое? По-моему, это узелковое письмо.
— И что там пишут?
— А вот что пишут, неизвестно. Дело в том, что тайной письма владело племя майя, а от них уже никого не осталось.
«Сердца трёх» (реж. В. М. Попков, 1992).
Не надо уподобляться обезьяне и не интересоваться тем, что написано. Если пишут, надо читать. И тут возникает принципиальный вопрос: что писать, чтобы читали? И это не праздный вопрос графомана, графомана такие вопросы не интересуют, ведь графоман будет писать в любом случае, читают его или не читают. Это вопрос ко всему человечеству: что и как следует писать, чтобы написанное обрело рефлекс в сознании читателя, блеснуло в его голове ответной искрой электросварки читателя с писателем? Что и как следует писать, чтобы от читателей, в отличие от людей майя, кто-то остался и прочёл написанное? Написанное, но не прочитанное есть обезьянье занятие, игра с пишущей машиной, примерно такое же, каким оказывается и другое обезьянье занятие, интересное обезьянам само по себе, хотя и приводящее время от времени к сущей беременности и последующему обезьянорождению.
4. Заинтересованность и даже нужда человечества в письменности троякая.
(1) Посредством письменности описываемые предметы, процессы, отношения идеализуются, то есть теряют вещественность, замещаемую письменными знаками. И хотя письменные знаки сами требуют некоторой вещественности и без неё даже не мыслимы, особенно в предметном письме, когда в послании волк, козёл, капуста, река, лодка и лодочник наличествуют натурально-физически, всё же смысл текста, создаваемого с помощью письменных знаков, принципиально отличен от вещества их представления (камень, папирус, пергамен, шёлк, бумага, чернила и т. п.) и не зависим от этого вещества, то есть иррелевантен ему.
Потеря вещественности описываемого предмета, процесса или отношения для письменности принципиальная, поэтому даже если описываются нематериальные, то есть не натурально-физические, предметы, процессы и отношения, они теряют присущую им идеальность и заменяются идеальностью письменной. В самом деле, ум, дух, душа нематериальны, а описания ума, духа, души нематериальны уже по-другому, нематериальны письменными знаками, лишь символизирующими и замещающими собственную нематериальность ума, духа, души, но не дающими в тексте нематериальности, то есть идеальности, ума, духа, души в её собственном виде.
Будучи идеализованными, предметы, процессы и отношения в этом их виде могут храниться неопределённо долгое, в пределе — бесконечное, время и быть передаваемы от одного поколения людей к другому, выступая тем самым аккумулятором и транслятором, то есть приёмопередатчиком традиции, то бишь непрерывности как культуры (высших достижений человечества), так и цивилизации (обширнейшего распространения культурных достижений).
(2) Посредством письменности, и вообще речи, предметы, процессы и отношения обобщаются и потому сокращаются. Поэтому письменность — это концентрированные в малом объёме и компактном виде (результаты сокращений) смыслы (результаты обобщений) предметов, процессов и отношений.
(3) Воспринятый, то есть прочитанный, текст служит как (3.1) преобразованию ума, воспринявшего текст, так и (3.2) преобразованию натурально-физических предметов, процессов и отношений. Иными словами, (3.1) ум умнеет от чтения, обретая в чтении новые идеи, а (3.2) цивилизация жиреет от чтения, создавая по записанным ранее проектам новые изделия промышленности и сельского хозяйства.
5. Извращения этих трёх превосходных качеств письменности тоже троякие.
(1) Вместо идеализации материальность предметов, процессов и отношений замещается другой материальностью: эрзацами контрафактами, макетами в натуральную величину всех прежних предметов, процессов и отношений. В письменности это представлено бессмысленной посекундной биографией предметов, процессов и отношений. К примеру, сценарии мыльных опер, то есть бесконечно тянущихся сериалов, именно таковы: в двойном, тройном, четверном размере одно и то же обсуждается персонажами нескончаемой пьесы — сперва даётся само событие, а потом на несколько серий обсуждение его участвовавшими в нём, и особенно не участвовавшими в нём, персонажами.
Дама, звонящая вечером своей подруге по телефону и пересказывающая свою автобиографию за прошедший день, поступает точно так же. Если её подруга, в свою очередь, перескажет доставшиеся ей в телефонном разговоре сведения третьему лицу, желательно не знакомому с первоисточником излагаемой мудрости жизни, то изначальная бессмысленность речи ещё и потенцируется, то есть возводится в степень. Кому из нас не приходилось вынужденно выслушивать подробные новеллы о совершенно не знакомых и вовсе не интересных нам личностях, коммуникативно занимательных только тем, что рассказчице хочется о них поговорить и залить вам в голову огромную массу конкретной пошлости.
(2) Вместо (2.1) обобщения в смысле и (2.2) сокращения в слове предметы, процессы и отношения в массе слов, то есть тексте, (2.1) распыляются — смысл в диаспоре и (2.2) разрастаются — слово за слово и уже не остановишь! Речь продолжается, хотя смысл именно в ней и потерян.
(3) Вместо (3.1) преобразования ума, воспринявшего текст, и (3.2) преобразования натурально-физических предметов, процессов и отношений (3.1) ум глупеет от многочтения, теряя в чтении даже те идеи, которые прежде чтения в нём были, а (3.2) цивилизация разрушается от непотребного чтения, тратя ресурсы на нелепые проекты и ненужные обществу, хотя и новые изделия промышленности и сельского хозяйства, это мания капитализма тиражировать одно и то же ненужное, пусть и с минимальными изменениями.
6. «У Сухого озера, где их пути расходились, они остановили лошадей, чтобы выкурить по прощальной папиросе. Много миль они проехали молча, и тишину нарушали лишь дробь копыт о примятую мескитовую траву и потрескивание кустарника, задевавшего за деревянные стремена. Но в Техасе разговоры редко бывают связными. Между двумя фразами можно проехать милю, пообедать, совершить убийство, и всё это без ущерба для развиваемого тезиса. Поэтому Уэб без всяких предисловий добавил кое-что к разговору, который завязался десять миль назад.
— Ты сам помнишь, Бэлди, что Санта не всегда была такая самостоятельная. Ты помнишь дни, когда старик Мак-Аллистер держал нас на расстоянии, как она давала мне знать, что хочет видеть меня. Старик Мак-Аллистер обещал сделать из меня дуршлаг, если я подойду к ферме на ружейный выстрел. Ты помнишь знак, который, бывало, она посылала мне… сердце и в нём крест».
О. Генри. Сердце и крест.
Краткость — троюродная сестра таланта в любви и совершенно необходимая мера личной безопасности. Запомните это!
Да что там говорить! «Беня говорит мало, но он говорит смачно. Он говорит мало, но хочется, чтобы он сказал ещё что-нибудь».
2022.12.25.