В театре шла репетиция. Аня сидела в ложе, обитой красным бархатом, и смотрела на сцену. Она не могла находиться в партере, рядом с режиссером, хотя должность завлита обязывала ее это делать. Она была убеждена – за полтора с лишним века, которые прожил их театр, здесь работало много режиссеров, но такого дурака, как сейчас, труппа не видела. Это понимали и артисты, среди которых было немало умных и одаренных. Начать с того, что режиссер, Андрей Николаевич Вожанинов, пьесу написал сам – на заданную, как он выражался, тему. А на вопрос, кто именно ему эту тему задал, он неизменно отвечал – окружающая действительность. Жизнь, значит. Пьеса была до того бездарна, что даже не поддавалась пересказу и бедные артисты, пытаясь выявить хотя бы контуры образов своих героев, топтались на сцене словно новички, которые впервые оказались на подмостках, да при этом еще и забыли текст. Кстати, текст был так беден и коряв, что Аня как заведующая литературной частью театра наложила на него вето, а когда на ее решение попросту плюнули, пыталась хоть немного его переделать, чтобы звучание фраз не уподоблялось скрипу старой телеги, ползущей по колдобинам. Но режиссер встал в позу и не разрешил менять в своем творении ни единого слова! И вот такая пытка в виде репетиций длилась уже целую неделю… Сейчас пытались сыграть сцену, где два бизнесмена-конкурента, не сумев поделить одну девушку, решили убрать друг друга с помощью киллеров.
- Это так современно! – восклицал режиссер. – Неужели вы не чувствуете? Да на это весь город пойдет!
- Городу этого на улицах и по телевизору хватает! – кричал со сцены Глеб Арбенин, исполнитель одной из главных ролей.
Кстати, эта фамилия была его родной, настоящей, а не псевдонимом, как часто думали зрители.
- А вы вообще молчите, Арбенин! Играете бог знает как! Интеллекта не чувствуется! Работы мысли! Где она у вас, где?
- Мне что, ответить? – угрожающе прошипел доведенный до состояния ненависти и абсурда Глеб.
В зале хихикнули, и режиссер уже более спокойно и вроде бы примирительно, но все-таки не желая сдаваться, продолжал:
- Нет, ну я понимаю, что вы, так сказать, набираете обороты…
- Я не машина. Не станок. Прошу помнить, - отчеканил Глеб.
- Я вижу, что напрасно с вами либеральничаю! В театре должна быть дисциплина и я ее добьюсь! В том числе и дисциплина исполнительская… Логическая… Творческая… А вот в этой сцене с наемным убийцей я, например, не чувствую, где и как у вас зарождается мысль!
- Вы предлагаете мне думать за вас? – еле сдерживаясь, чтобы не плюнуть на все и не уйти со сцены, спросил Глеб
- Нахал! Повторите нормально хотя бы последнюю фразу! Ну! Я жду!
- Итак, задача вам ясна? Вы поняли, за что я хочу выложить вам несказанно баснословную сумму? – проговорил Глеб и добавил: - Андрей Николаевич, все-таки хоть к мелочам прислушайтесь, уберите это несказанно, слишком уж тяжеленный получается довесок, прямо язык не поворачивается!
- Ничего. Повернется. Ни слова убирать не буду. Вы вообще хоть понимаете, что такое драматургическое творчество? Это – художественное отображение жизни… И вы должны мыслить совершенно художественно. Повторите последнюю фразу еще раз!
- Да чего этой фразой звенеть-то? Она ведь пустая!
- Что-о-о?
Режиссер обвел взглядом присутствующих и сказал непростительно громко, явно нарываясь на скандал:
- Зря вы мните себя... этаким Смоктуновским! Вам до его потолка никогда не дотянуться!
- Но ведь и вы – не Островский. К сожалению, - парировал Глеб.
- Хватит! Репетируем дальше! Фразу!
Наверное, подобные сцены бывают во многих театрах. Такой вывод напрашивается сам собой, стоит лишь посмотреть спектакли, идущие на провинциальных и столичных сценах. Недаром настоящие артисты так рвутся к классике – там есть что открывать для себя и для зрителей, чему удивляться, чем восхищаться, дорожить, есть что любить и ненавидеть… Там присутствует мощная энергетика, дух созидания, философия строительства мира, прощения и любви… Недаром Россия с любовью и состраданием смотрела телефильм «Идиот» по Достоевскому, люди восклицали – наконец-то на экране появилось действие, созданное глубоким писателем-философом, режиссером, сумевшим понять и сохранить его мудрость и веру, и как это, оказывается, прекрасно! И после такой-то вольной широты, после несказанной всеохватности актеры вынуждены сейчас стоять и слушать ржание этого застоявшегося в стойле жеребца, давно уже неспособного скакать в чистом поле.
- Арбенин! Фразу! – вновь прокричал Вожанинов.
- На тебе эту фразу-заразу! На!
И Глеб повторил вопрос с несказанно баснословной суммой. Киллер, к которому он обращался по роли, сидел немного в стороне и казалось, что Глеб на сцене совсем один, наэлектризованный так, что дотронься до него – и посыплются искры. Но режиссер упрямо бил копытом:
- Нет! Не так! Я не вижу, где у вас зарождается мысль! Не вижу! Ясно?
- Ах, ты не видишь? – прохрипел Глеб. – Дамы, отвернитесь!
Дамы сделали вид, что отвернулись. Глеб стал спиной к залу, расстегнул джинсы и показал режиссеру свой зад, громко при этом спросив:
- А теперь видишь?
Режиссер несколько раз довольно громко и неприлично хлопнул вставной челюстью – очевидно, он пытался что-то сказать, но потом сел за свой режиссерский столик и, пока Глеб застегивал джинсы, уже написал на него докладную директору театра. Репетицию прервали, всех отпустили на полчаса.
Артисты стали бурно обсуждать происшедшее, но Аня к ним не присоединилась, а пошла в свой кабинет – ей надо было многое обдумать. Этот эпизод… Какой горячий отклик он в ней нашел! Она специально не осталась с артистами, чтобы сохранить переданное ей Глебом состояние… Ей стало намного легче от мысли, что она вот такая же… Что подобные эпизоды характерны и для нее… Недаром Глеб все чаще приходит в ее кабинет… Наверняка он это чувствует… Она знала, когда и почему стала такой… После смерти мамы… После ее трагической гибели… И хоть прошло уже десять лет, но пламя, сжигавшее ее тогда – ненависть к сытым и благополучным, которым плевать на бедных и беззащитных, горит в ней и сейчас с той же силой… Ну, может, оно уже не так сильно обжигает ее душу – все-таки время лечит… Вспыхивает – и гаснет… Вспыхивает – и гаснет… И приводит к неожиданным решениям…
Да и ее многолетние усилия скрыть то, что горит внутри, не прошли даром – внешне Аня была девушкой спокойной, рассудительной и даже несколько аморфной. Сохранить себя, не сгореть в ненависти ей помогла бабушка… Вернее, любовь к ней, маминой маме. Да и кого же ей было еще любить? Отца своего она знала плохо, видела его лишь время от времени, последний раз – на маминых похоронах. И до, и после трагедии он не проявлял к ней большого интереса и она просто перестала о нем думать. Тем более, что после смерти мамы бабушка поменяла их квартиру на жилье в городе, где родилась и выросла, и переехала сюда вместе с Аней. Через два года она закончила здесь школу, затем – филфак пединститута. А поскольку к тому времени она часто публиковалась в газете, писала творческие портреты актеров, рассказывала о новых спектаклях и даже однажды принесла в театр самолично написанную пьесу о журналистах, с песнями и стихами, то директор этого храма искусства пригласил ее на давно пустовавшую должность заведующей литературной частью. Она согласилась – это казалось ей интереснее, чем работа в школе либо в редакции газеты. Тем более, что режиссер у них тогда был замечательный. Она помогала ему находить интересных авторов, необычные пьесы, работала с местными драматургами, один из которых подавал большие надежды, рекламировала все новые театральные работы и всегда чувствовала себя в водовороте интересных событий и дел. К тому же она неплохо вписалась в сложный творческий коллектив, ее уважали и ценили. Бабушка, видя, что внучка пристала к берегу и вроде бы все у нее получается неплохо, переехала жить в поселок, в свое родовое гнездо – так она называла этот старый дом с большим садом-огородом, яблонями и вишнями, в котором до этого она появлялась лишь время от времени. Кстати, дом сохранился случайно – много лет им как загородной дачей пользовалась дальняя родня, живущая в столицах, она передавала его из рук в руки, но своим же, сродникам, и никому, слава богу, не пришло в голову его продать. Отдыхая здесь летом месяц-другой, дачники одновременно латали то пол, то крышу, то крылечко. Переехав сюда, бабушка рьяно взялась за ремонт, наняв для этого поселковых мастеров. И дом снова ожил. А теперь там опять никого нет, и Ане приходится жить на два лагеря… Бабушка уехала в Астрахань, к родной и одинокой своей сестре, у которой случился инсульт. И при первой же возможности должна привезти ее сюда. Но, судя по телефонным разговорам с бабушкой, такая возможность наступит не скоро… И неизвестно, когда и как это все закончится…
Глеб ворвался в кабинет, не дав Ане подумать о том, что ее сейчас больше всего тяготило – о происшествии в поселке. О том убийстве. А между тем сегодня во второй половине дня ей надлежит явиться в милицию…
- Написал заявление об уходе! – с порога прокричал он. – Не могу больше выносить эту мразь! В Москву уеду! Меня на «Мосфильм» звали – может, что-то получится… Устроюсь. И тебя туда заберу! Нечего тебе тут гнить, в этой компостной яме! Согласна, а?
- Согласна, - просто ответила она и Глеб опешил – они ведь никогда еще не говорили ни о каком совместном будущем! О настоящем, кстати – тоже.
- Ну, вот и хорошо… И ладно… Слушай, я не очень задел ваши… эстетические чувства, а?
- Да наши-то не очень. А вот кое-кто из мужчин… так называемых… явно всколыхнулся…
Они расхохотались, окончательно сняв напряжение от происшедшего. И Аня неожиданно вдруг рассказала ему об умирающем человеке, которому она вчера не смогла помочь, а заодно и о ноже, который вытащила из раны и утопила. Глеб смотрел на нее, не отрывая глаз, и в них, в этих глазах, была какая-то страшная, нехорошая мысль…
- Анька, - наконец заговорил он, едва разлепив вмиг пересохшие и оттого намертво сомкнувшиеся губы. – Анька, а ведь ты его убила…
- Господи, да ты сумасшедший, - так же еле шевеля языком, произнесла она.
- Нет! Не-е-ет! Ты убила его тогда, когда выдернула нож! Этого ни за что не надо было делать! Ни при каких обстоятельствах! И человек, может, был бы жив…
- Глебушка, да ведь он дышать уже не мог… Нож ему мешал, понимаешь? А я вытащила, и ему вроде легче стало… И крови совсем не было… Не знаю, почему…
- Что ты наделала… Что ты наделала! – повторял он как заведенный.
В кабинет влетел директор театра.
- Вот это творение секретарша положила мне на стол!
И он потряс заявлением Глеба об уходе.
- И каким местом ты думал, когда его писал, а? Тем же, что сейчас со сцены показывал? Хулиган! Распутник! И кто там еще... Тебе надо извиниться перед Андреем Николаевичем и продолжать работу…
- Ну уж нет! Наелся я этого дерьма! Хватит!
- Да? А вот я его уже третий десяток жую… Двадцать пять лет руковожу театром… Дерьмом, как ты это называешь… И у нас каждый вечер – полный зал… Почти аншлаг… Где ты сейчас такое увидишь, а?
- Ну, с этой пьесой Вожанинова никакого аншлага не будет, - заметила Аня.
- Да. Не будет. Я знаю. Но вот разрешил ставить паршивую пьесу. Дурак, да? Эх, молодые вы еще! Политики не понимаете. Мы на эту постановку сколько денег затратим, а? Не знаете? Да и я еще точной цифры не знаю, но немного. И хрен с Вожаниновым, пусть ставит! Пусть делает что хочет! Но зато он облобызал нашу почти что первую леди – губернаторскую пассию, она ведь иной раз даже на репетиции ходит! И приковал к себе, а, значит, и ко всем нам внимание заместителя губернатора. Заместительницы, курирующей культуру… Она тоже, как вы знаете и видите, часто нас посещает… Наша королева…
- Файка-бокал?
- Ну, зачем же так грубо… Да и не пьет она… Сколько раз сам предлагал – отказывалась. Словом, Андрей Николаевич – туз! Вот ведь ты, Арбенин, так не можешь… Она, Файка-то, то есть Фаина Панкратовна, еще только в фойе заходит, а Вожанинов уж тут как тут – бежит к ней, чуть ли не на колени кидается и без конца твердит, что королева, мол, пришла… Королева… Да говорит-то все с дрожью в голосе, с придыханием… А она в улыбке расплывется, а на следующий день, глядишь, и денежек лишних, незапланированных театру подкинет… Подпишет… Распорядится… Я вам премию-то в прошлом месяце с каких щей выписывал? С этих самых… А сейчас вот за рубеж собираемся, а ты тут картину портишь… Не хочешь, что ли, за границу-то?
- Да за границу-то я хочу, только вот извиняться перед этим г… д… не собираюсь!
- А ты – без лишних букв… Умерь пыл-то. Остуди его, Анна, а то ведь он все тут у нас спалит! Ладно, я попробую Андрею Николаевичу сказать, что ты сам себя за это высек. Что страшно жалеешь… Переживаешь… Себя казнишь… Думаю, он на это клюнет – кто же, кроме тебя, может сыграть в его дебильной пьесе? Потерпи. Только ведь несколько репетиций и надо стерпеть. А потом мы сыграем один-два спектакля и выбросим эту хрень на помойку. Вот и все дела! Зато он как вошел в раж, так и будет в нем оставаться, высоких дам обхаживать… Нам во благо…
- Господи, и чем он только их берет? – с искренним удивлением спросила Аня.
- Он их как рыбок… На крючок, - хихикнул директор.
- Тогда уж – на крючочек, - поправила Аня.
- А ты откуда знаешь? – ревниво спросил Глеб.
Директор тоже с любопытством ждал ответа на этот вопрос.
- Да наша прима жаловалась как-то в порыве… откровенности.
- Пьяная, что ли, была? – спросил директор.
- В общем, да… Этот наш главный плейбой, говорит – прыщ! Даже цепочку золотую… тоненькую-тоненькую… не на что повесить… Для красоты…
- В порыве страсти, что ли? – уточнил директор.
- Ну да.
Аня с Глебом задыхались от смеха.
- Господи, до чего народ дошел! Ну, я пошел! Ломать за тебя комедию! – сказал директор Глебу. – Да, и придется тебя наказать. Выговор хочешь? Или удар по премии…
- Выговор. Без занесения.
- Какой разговор!
Директор уладил все скоростными темпами и их вновь позвали на репетицию. Она прошла на удивление спокойно – режиссер не задавал глупых вопросов, и Глеб благополучно договорил свой - вернее, его, вожаниновский бездарный текст.
Они вышли на улицу, где вовсю светило солнце и было жарко, как в середине лета. Хотя по календарю это долгожданное время года еще и не начиналось. Шли молча, обдумывая создавшуюся ситуацию – не в театре, разумеется, а там, в поселке, в лесу.
- Как ты думаешь, Глеб, говорить мне следователю про нож или нет?
- Говорить надо было сразу. А теперь… Это только подозрение вызовет.
- Подозрение? Да ты о чем?
- Ну, все-таки ты вроде бы первая нашла этого мужика… И могут подумать, что это ты его…
- Чушь какая! Глеб, а вот почему ведь даже следователю, который вынужден, обязан всех подозревать, такое и в голову не пришло, а тебе…
- А мне пришло. Да не обращай внимания, птичка. Но ведь когда у наших ментов улики на нуле, да и в мозгах пусто, они за любую версию хватаются… А, кстати, кого там убили-то, а? Ну, что за человек, откуда, чем занимается… Занимался…
- Не знаю. Да милиция еще и сама точно не знала, кто и что. Сейчас уж, наверное, выяснили…
Они дошли до перекрестка, после которого обычно или расходились в разные стороны – это если Глеб сразу шел к себе домой, или же продолжали идти рядом – если он провожал Аню. Сейчас он лишь крепче прижал ее к себе и продолжал шагать рядом, решив, очевидно, что в такой тяжелый день должен поддержать любимую.
- А, может, мне прямо сейчас явиться к следователю, а? А то если пойду в назначенное время, то рискую не попасть на вечернюю репетицию. И что ты там еще без меня выкинешь!
Глеб одобрил ее решение и они направились по адресу, данному старшим лейтенантом Карпушкиным.
- Воробушек, я пойду пообедаю, а потом опять загляну сюда, чтобы тебя поймать!
- И съесть…
- Да! А ты будь хорошей девочкой и говори дяде правду… Ну, почти… Всего!
Аня постучала в нужный кабинет, но ей никто не ответил. Дернула за ручку – дверь оказалась заперта. Она села на скамью в коридоре и стала ждать, сжавшись в комочек и действительно напоминая воробушка - озябшего, дрожащего, наверное, не только от холода, но и от страха и неизвестности.
- Привет свидетелю!
И рядом с Аней сел моложавый пожилой мужчина с модном джинсовом костюме и такой же кепочке, которую он тут же и снял. Владимир Лукич сильно отличался от того рыбака, который откликнулся на Анин зов о помощи.
- Взаимно! – ответила она.
- Э, нет, я теперь у них вроде как подозреваемый… Вы-то тогда с этой… как ее… Князевой домой отправились, а я, дурак, удочки сразу не смотал, хотя какая уж там могла быть рыбалка после этакого происшествия! Так они обратно-то из санатория пришли, да в речке стали шарить, всю рыбу распугали, и давай ко мне приставать! Дескать, подозрение у них есть, что я нож в реку закинул… Циркачи! Этот Куропаткин целый час мне по ушам ездил!
- Карпушкин…
- Да какая разница!
- Там – куропатка, тут – Пушкин…
- Только все равно хвост у него короткий, чтоб меня прижать…А… вам что, тоже сейчас прийти велено?
- Да нет, я сама, мне потом некогда будет, работа…
- Не волк…
Аня не успела сказать, что именно волк, потому что была почти уверена – без нее Глеб представит еще какой-нибудь фокус и останется без работы. И уедет в ту же Москву.
В глубине коридора показался Карпушкин с красивой белокурой женщиной, которая явно не была ни свидетельницей, ни потерпевшей, так как шла по-хозяйски, уверенная в себе…
Да, Глеб уедет в Москву… А она? Завлитом там вряд ли устроишься, эти места обычно насиженные, для своих. Конечно, она и еще кое-что умеет делать, педагог все-таки, но ведь там ее никто не ждет. И жить негде. И вообще…
Карпушкин и женщина подошли к кабинету, возле которого сидели Владимир Лукич и Аня. Все они поздоровались друг с другом. Карпушкин представил свою спутницу – руководителя детективного агентства Валентину Васильевну Орлову.
- А вас, Анна Николаевна, я на это время не вызывал, уж извините, - сказал он.
- Это вы меня извините, Александр Сергеевич! Понимаете, мне обязательно надо быть на вечерней репетиции. Иначе там может произойти че пэ. И я пришла в надежде – может быть, вы побеседуете со мной пораньше?
- Валентина Васильевна, ну вот что делать с таким недисциплинированным свидетелем, а? - обратился он к пришедшей с ним женщине.
- Внять ее просьбе, - тут же ответила она. – И я готова помочь. Если вы, конечно, не против… Тем более, что мне есть о чем спросить Анну Николаевну…
- Я, конечно, не против, - ответил Карпушкин. – Идите за мной, кабинет у меня, как бы это поинтереснее выразиться… с двойным дном!
Он отпер дверь и все они вошли в небольшую комнату с двумя письменными столами, стульями, небольшим диванчиком и стеллажом с книгами и папками.
- А вам – в соседнюю комнату, - хитро улыбнувшись, сказал он Валентине Васильевне с Аней.
Валентина внимательно оглядела стены в кабинете, где провела сегодня несколько часов, и напрягла все свое воображение, чтобы понять, где же тут может быть вторая дверь. И тут внимание ее привлекла прикрепленная к стене карта, один бок которой был почему-то загнут.
- А нам, Анна Николаевна, вот сюда! – торжественно произнесла она, показывая на карту, за которой скрывалась дверь в соседнюю комнату.
Карпушкин поздравил ее с победой и сообщил, что обычно из десяти человек лишь один правильно попадает в цель.
Комната, куда они попали, была обставлена так же скудно, но для обеих это не имело никакого значения. Валентина предупредила Аню, что она – частный детектив и девушка вправе отказаться от разговора с ней. Но Аня не стала отказываться. Тогда Валентина рассказала ей немного о себе и своем агентстве, о просьбе директора санатория, их бывшего коллеги, найти убийцу, чтобы это лечебно-оздоровительное учреждение люди не обходили и не объезжали стороной, а то ведь неровен час – кто-нибудь распустит слух о маньяке…Аня согласно кивала, всем своим видом показывая, что готова помочь следствию. Но сыщик Орлова не спешила задавать ей вопросы, связанные с убийством. Зато попросила ее просто рассказать о себе – где родилась, училась, с кем росла, какую специальность получила, довольна ли своей жизнью и прочее. А еще – кто ей более всего дорог в этом мире… Девушка удивилась, но на просьбу откликнулась, кажется, с радостью и подробно рассказала о своем детстве, о том, что росла без отца, но ей вполне хватало любви матери и бабушки, что до пятнадцати лет была безмерно счастлива, потому что все у нее хорошо получалось – она отлично училась, занималась спортом, играла в шахматы и не раз была призером школы. А потом…
Аня замолчала, было видно - говорить ей очень трудно. Валентина чувствовала, что сейчас коснется еще одной трагедии – сколько она уже вобрала их в себя, сколько их растворилось в ее душе, отчего этот тонкий организм не огрубел, а, напротив, стал еще более чутким и отзывчивым.
- А потом мы с мамой поехали в… Впрочем, какая разница, куда мы поехали! Мы переходили через дорогу… Она шла впереди, а я немного отставала, потому что ела мороженое, и оно стало капать… Оно растаяло… С тех пор я никогда не ем мороженое… Оно потом капало и на маму, которая лежала на асфальте… На дороге… Ее сбила машина… Я не могу, Валентина Васильевна! Не могу… В гробу она лежала как живая, без единой ссадины…
Валентине очень хотелось спросить у нее о подробностях этого происшествия, но девушка, словно предвидя ее вопросы, сказала, что о том, как это произошло и кто виноват, гораздо лучше нее может рассказать бабушка, мама ее мамы Римма Сергеевна Боброва, которая находится сейчас в другом городе у своей сестры, но должна сюда приехать. Что и на суд ездила бабушка, а ее, Аню, уговорили тогда остаться дома.
- А кто вас уговорил? – осторожно спросила Валентина.
- Отец.
Увидев, что Орлова по-прежнему смотрит на нее вопросительно, Аня добавила:
- Николай Егорович Горев. Простите, все время забываю, что здесь надо называть всех поименно.
- Так вы с ним общались?
- Да, но крайне редко.
Ну, а потом Аня рассказала о переезде их с бабушкой сюда, на север, об учебе в институте, о своей работе, об отношениях с Глебом… Откровенность накатывалась на нее по нарастающей – девушку никто не спрашивал про ее молодого человека, но Валентина-то знала о своем умении создавать такую атмосферу, в которой хочется сказать о себе все! Потому что на тебя смотрят понимающие глаза. К тому же это – глаза человека уверенного в себе и способного защитить. Человека, к которому можно прислониться. Что из того, что это женщина, да еще и сыщик! Тем прочнее эта опора для нетвердо стоящих на ногах…
Валентина решила прекратить это путешествие в прошлое – оно уводило их все дальше и дальше от трагического происшествия возле санатория. И вдруг неожиданно для девушки тихо и даже как-то сочувственно спросила:
- А… Лисицина-то вы зачем убили?
Девушка смотрела на нее каким-то вялым и отупевшим взглядом и Валентина мысленно выругала себя – неточно, неправильно, безнравственно применила свою собственную методику, которая почти никогда не подводила и умела приоткрывать тайны, словно мастер – запертый ларец с драгоценностями. Отступила от собственного правила – задавать главный, неожиданный вопрос только после легкого, ничего не значащего разговора на посторонние темы, когда подозреваемый уже не ждет обсуждения никаких серьезных тем. Спросила Аню про убитого тогда, когда только что отговорили о ее погибшей матери! И все-таки она ждала ответа.
- А кто такой Лисицин? – глядя в одну точку, спросила Аня.
- Тот мужчина, из тела которого вы извлекли нож и забросили его в реку, - безжалостно продолжала Валентина. – Естественно, перед тем, как извлечь нож, надо его туда вонзить!
- Господи! Поверьте, Валентина Васильевна, в ваших словах нет ни смысла, ни логики... Я ведь не сумасшедшая, чтобы кидаться ножами в незнакомых мужчин, а потом снова подходить, вытаскивать нож и прятать его… куда вы сказали?
- В речку.
- Да ведь оттуда до речки-то – ого-го!
- Вы могли его бросить тогда, когда прибежали звать рыбаков!
- Они, по-вашему, все слепые? Рыбаки-то?
- Увлеченные люди всегда довольно слепы… А почему вы, Аня, не спрашиваете, какие у меня вообще есть основания для того, чтобы утверждать, будто нож из тела извлекли именно вы…
- Не спрашиваю потому, что никакого ножа не видела…
- А я все же скажу. Нет, еще и покажу.
Валентина извлекла из своей сумочки лист бумаги, на котором был изображен какой-то графический рисунок, и объяснила, что это – схема происшествия, куда занесены и действия каждого свидетеля. Что такие схемы она составляет во время каждого расследования и они оказывают ей неоценимую помощь.
- Мыслительный процесс – вещь сложная, извилистая, - объясняла она. – То одно от тебя ускользнет, то другое… А тут… Вот, смотрите сами… Я ведь и время обозначила… Вы идете из санатория… Вот здесь… Правильно?
- Правильно, - ответила Аня, глядя на пунктир, обозначивший ее путь.
- Подходите сюда и замечаете лежащего мужчину… Так?
- Так.
- Я звонила в санаторий и специально попросила измерить ваш путь в минутах. Это было легко. Поскольку буфетчица запомнила, когда вы были… Она из-за вас не смогла пораньше получить свой завтрак, в столовой уже началась раздача. Итак, я отпустила вам на ходьбу десять минут… В восемь десять вы увидели мужчину… Это подтверждает и свидетельница Мария Степановна Князева, бежавшая в санаторий на работу. Она опаздывала, боялась увольнения, и время знала точно. Согласны?
- У меня не было часов. Но – предположим. Мне, честное слово, интересно! А вообще-то я чувствую себя такой дурой! Надо было пройти мимо, и все! И не было бы сейчас этого неприятного для меня разговора… Но он так хрипел про эту свою Мэри… Я ведь подошла-то чисто из любопытства…
Но Валентина делала вид, что вовсе не обращает внимания на ее слова и непринужденный тон.
- А к рыбакам-то вы, Анна Николаевна, спустились только в восемь двадцать четыре! Это сразу два человека засекли, потому как постоянно на часы смотрели – клев кончался!
- И что из этого следует? – совершенно спокойно спросила Аня.
- А вот что. В это же время либо двумя-тремя минутами раньше Лисицин умирает. И сейчас я вам сообщу самое интересное. После тщательного осмотра убитого было установлено, что между изъятием ножа из тела и наступлением смерти прошло именно десять-пятнадцать минут! Это – то самое время, которое вы провели рядом с Лисициным. И почему-то не кричали, не звали на помощь… А ведь рыбаки могли вас услышать… А уж Марфа Владимировна – так точно!
- Да не знала я, что эта Марфа в конторе своей ночевала! А рыбаки бы не услышали… И уж если вы так здесь все начертили, обозначили, если действительно все это правда, то, следовательно, существует еще одно действующее лицо… Потому что я и понятия не имела, нож у него или же что-то другое… Я же его не осматривала… До него не дотрагивалась…
- Может быть… Может быть… И тем не менее я имею формальные основания думать, что вы его убили! Я ведь больше пятнадцати лет постоянно ищу убийц! Применяю для этого разные уловки… Расставляю сети, капканы… Да, да, чего уж скрывать! Как на зверя… А убийца и есть самый страшный зверь… Но иногда все обходится и без капканов… Надо только внимательно слушать подозреваемого и каждую его фразу, каждое слово мысленно прикладывать к той же моей схеме… И получается, дорогая девочка, что вы встретились с Лисициным еще тогда, когда шли в санаторий! И тогда вонзили в него нож! И спокойно пошли дальше… А на обратном пути якобы впервые заметили его, умирающего… А поскольку никого вокруг не было, то решили избавиться от важной улики – ножа…
- Да как вы…
- А давайте вместе послушаем, что вы мне сказали.
Валентина отодвинулась в сторону, и девушка увидела, что на небольшом столике, который был скрыт за спиной Орловой, находится диктофон.
- Секунду… Сейчас я найду это место, - тихо сказала Валентина.
Во время всего разговора она внимательно следила за лицом девушки, но ничего, что указывало бы на ее вину, не обнаружила. Обычно Валентина ориентировалась не только по уликам, фактам, показаниям людей и своим логическим выводам. Она еще и чувствовала преступника. Она стопроцентно верила в то, что каждое убийство, это страшное действие образует свою энергию, которая во время преступления растет как снежный ком. Но если от снега идет холод, то от этого энергетического сгустка – безмерное зло, которое и дает определенные ощущения. Валентина не раз их испытывала. Это и характерное покалывание в пальцах, необъяснимый ужас, невозможность приблизиться к такому человеку – от него словно идет какая-то волна, способная сбросить, ударить, принести боль… Сейчас таких ощущений у нее не было… Хотя… Ну, может быть, чуть-чуть… Но ведь неизвестно, кто был в этом кабинете до них… Возможно, отрицательная энергетика сохранилась от кого-то другого… Но тем не менее она продолжала, как говорила про себя, отрабатывать Аню, потому что любое дело привыкла доводить до конца! Да и Анины слова, которые она сейчас ей же представит, кажутся не слишком логичными… Во всяком случае, что-то тут может быть…
- Вот, послушайте себя, Аня…
Из диктофона прозвучало: «Я ведь не сумасшедшая, чтобы кидаться ножами в незнакомых мужчин, а потом снова подходить, вытаскивать нож и прятать его»…
- Эти слова дали мне повод предположить, что вы убили его по пути в санаторий. Я уже сказала, что это совпадает по времени с заключением экспертов…
- Валентина Васильевна, я вам душу открыла, а вы… Зачем? Я – вполне благополучный человек. У меня есть квартира, работа любимая, дом в поселке, на природе… И человек есть любимый. И я знаю, чего мне не хватает – во мне нет огонька, я – анемична, аморфна, хотя стараюсь казаться иной… Но я такая из-за смерти мамы… Может быть, это пройдет, когда сама стану матерью… Но ваш убитый мужчина, все эти ваши подозрения совершенно не входят в мой круг… В круг моих интересов и проблем… Это все равно что посадить на экваторе белого медведя и утверждать, что он сидел там всегда… Поверьте мне, прошу вас! И поймите меня.
- Хорошо, Аня. Простите, если я вас обидела. Но мы обязаны проверить любое подозрение… И, пожалуйста, не уезжайте далеко. Хотя бы в течение месяца.
- Не уеду. Но в августе, возможно, у нас будут гастроли в Польше.
- Замечательно! Я думаю, что до августа мы во всем разберемся. Идите с богом!
Валентина проводила Аню через кабинет Карпушкина, в котором было уже пусто. Девушка ушла, а она не могла ответить себе, виновна та или нет.
В окно было видно, как Аня перешла через дорогу и остановилась на автобусной остановке. Валя вспомнила, что отсюда не идет ни одного автобуса в сторону театра, зато именно здесь проходят сразу два маршрута, ведущие в поселок… Почему же она решила ехать туда? Захотелось скрыться от всех, запереться в доме одной и подумать обо всем, что случилось? Странно, странно… Что ж, время покажет… А пока сцена из спектакля, а то и целая пьеса, которую разыграла здесь Валентина, не удостоилась аплодисментов.
