На проспекте Доватора
Я увидел родного «Новатора».
Шелестя страницами бурно,
Он лежал в мусорной урне.
— Вот ему подходящая рамка! —
Рассмеется тупая засранка.
Но я сделаю голос строже:
— Бумагу так бросать негоже!
Ты возьми-ка газет гроздь
И повесь в сортире на гвоздь.
И почувствуешь пользу тотчас:
И для жопы, и для глаз!
Иммануил Шмотов: «Стих о любимой газете».
Читатели нашего интернет-портала уже наверняка обратили внимание на то, что каждый понедельник мы публикуем анонсы свежего выпуска самой новейшей и самой злободневной газеты современности «Скокловский инноватор». Между тем, пришла пора рассказать как о самой нашей главной газете, так и о развитии печатного дела в Скоклове, история которого, между прочим, насчитывает уже 100 лет.
...Издательское дело в Скоклово первым принес врач — знаменитый венеролог Иван Моисеевич Боберман, открывший в нашем селе клинику для лечения срамных заболеваний. Поскольку наше село во все времена давало самый богатый материал для лекарей, то дела Ивана Моисеевича быстро пошли в гору. Вскоре он стал одним из самых богатых врачей в округе: отстроил себе новый дом и новую клинику, завел упряжку с тройкой вороных, а потом решил заняться филантропией и просвещением темного люда. Обладая натурой, от природы склонной к литературным экзерсисам и рифмоплетству, он в 1911 году открыл в Скоклово научно-просветительский журнал о венерологии «Веселая спирохета», в котором начал в стихотворной форме поучать крестьян предохраняться от разного рода заразы. Например, его стихотворение «О триппере» было даже перепечатано в «Санкт-Петербургском Поэтическом Вестнике» и альманахе «Словесный Гной»:
О триппере немало громких слов
И мною сказано, и не одним поэтом.
Скажу еще: пошлите на хуй всех козлов
Пренебрегающих гондоном в деле этом.
Конечно, эти любительские вирши далеки от изящного совершенства эпохи «серебряного века» русской поэзии, хромает техника и стиль, но даже сам сумрачный гений скокловской поэзии Иммануил Дротов называл Бобермана своим учителем и духовным предтечей. А вот стихотворение «Девки, водка и гондон» стало образцом стиля для всех будущих поэтов, мечтающих писать о венерологии.
Всех поблядушек еле взором охватив —
Им в клинику мою никак не уместиться, —
Я вам скажу: за грудь их ухватив,
Ты позаботься, что б не заразиться.
Журнал «Веселая Спирохета» мгновенно завоевал самую широкую популярность у жителей Скоклово. Тираж журнала уже через месяц перевалил за отметку в семь экземпляров, что было очень удивительно, поскольку грамотных людей тогда в Скоклово было ровно пять человек: почтмейстер, местный поп Рафанаил, учительша из церковно-приходской школы, купец Требушинский и сам Иван Моисеевич, который, понятное дело, свой журнал не читал.
Постепенно о журнале прослышали и за пределами нашего села — «Веселую спирохету» читали и в крупных губернских городах, и в столице. А когда в 1913 году сам генерал-губернатор Санкт-Петербурга особым указом категорически запретил привозить в город «эту порнографическую заразу», то поклонники творчества Бобермана стали тайком доставлять журналы в столичные гимназии и школы — для этого часто использовали саквояжи с двойным, а то и с тройным дном. К примеру, схватит полиция такого курьера, откроет саквояж, нащупает второе дно — а там лежат политические прокламации какого-нибудь «Союза боевых дегенератов и анархистов». Ну, конечно, курьеру в полиции отвесят пиздюлей, как положено, да и отпустят, не заметив, что под слоем листовок лежали заветные номера «Спирохеты».
Разумеется, появились у Ивана Моисеевича и завистники, и конкуренты. К примеру, в 1913 году в Скоклово прибыл хитрый делец Арам Шим-Шимов, открывший в нашем селе свой конкурирующий журнал «Твердый Шанкръ», который был по сути копией «Веселой Спирохеты». Единственное, чего этот Арам Шим-Шимов не смог скопировать, это легкого, бодрящего, но в тоже время весьма поучительного стихоплетства Бобермана, рождавшего у читающей публики ощущение непреходящего идиотизма. Разве мог этот Шим-Шимов и его борзописцы сочинить, к примеру, такие строки:
Да, триппер мал, но все ж опасен он.
А сифилис тем более коварен.
Но все же, натянув на хер гандон,
Ты больше не придешь в мои палаты.
Нет, натужный и плоский юмор Шим-Шимова был непонятен скокловской интеллигенции, и поэтому «Твердый Шанкръ» так и не завоевал любви народной. Неудачей закончилась и попытка Шим-Шимова превратить свой журнал в газету «Ежедневная Трепонема» — в ту пору грянула Первая мировая война, за ней — революция и гражданская.
Бурные события раскидали по миру бывших конкурентов. Иван Моисеевич Боберман эмигрировал в США, Шим-Шимов же осел в Париже. А редакция «Веселой Спирохеты» была национализирована и перешла в полное владение революционного пролетариата в лице матроса-кранобалтийца Федора Рыгалло, который был в 1921 году направлен в наши края бить и стрелять контрреволюционеров. Это занятие, впрочем, скоро приелось товарищу Рыгалло, и он, собрав под угрозой расстрела и кастрации бывших репортеров «Спирохеты», открыл новый революционный журнал «Красный боевой хер восставшего революционного пролетариата всего мира» (поскольку сам Федор Федорович устал выводить это название на обложке, то название журнала было сокращено до «Красного хера»).
Удивительно, но и Федор Рыгалло на скокловском воздухе тоже открыл в себе талант рифмоплетства, а свои собственные поэмы и басни он под псевдонимом Абрам Люциферов он публиковал на первых страницах журнала. Вот, к примеру, отрывок из поэмы «Хорошо горит деревня!»:
Кокса ноздрею смело вдуй!
Эх, как шибает зараза!
Ну, трепещи гнида-буржуй:
Контру стреляем мы разом!
Но самой любимой рубрикой товарища Рыгалло была страничка, емко и метко названная «Расстреляю контру на хер!». Это было любимое детище краснобалтийца: на этих страничках он, нажравшись кокса с водкой, сочинял расстрельные списки «контры недобитой», причем, все приговоры товарищ Рыгалло также собственноручно приводил в исполнение из именного маузера — прямо в день выхода журнала. И, надо отметить, таким нехитрым методом он довел популярность журнала до фантастических высот: все село с пяти утра занимало очередь за свежим номером журнала, и каждый скокловец хотел узнать, нет ли его фамилии в списках, да побыстрее унести ноги из села, пока товарищ Рыгалло еще не проснулся и не перезарядил свой именной «маузер».
Неизвестно, сколько бы еще продолжался такой террор, но в один прекрасный день наборщик из типографии тайком вписал в расстрельные списки фамилию самого Федора Рыгалло, и уже на следующий день бравый краснобалтиец, верный до самого конца большевистской клятве служить делу революции, застрелился с утра пораньше.
Новым главным редактором стал тихий учитель Ефим Бубликов, который переименовал журнал в «Красный Хрен» (позже это назовут «извращением идеалов революции» и Бубликова расстреляют как германского шпиона и троцкиста). В течении всех 20-х годов журнал становится настоящей Меккой для провинциальных кубо-футуристов, символистов и абстракционистов — здесь публикуются такие художники слова, как Мандинский, Хиппиус, Гибискус, Гадин, Полоухин, Калошин, Мугилев, Еленин и Ебенин, Уссыкин, Буев-Батонов, а Осип Пендельштам намечатал свое знаменитое стихотворение «Выхожу я на гумно», ставшее гимном нового социалистического символизма:
Что-то заебало все оно:
Скок-лово, Скок-лово.
Заведу тебя я на гумно:
Ну, пойдем-ка, девка, на-лево!
Ответишь тымне несмело:
Возьми мое дебелое тело!
Начало сталинской коллективизации стало новым ударом для Скоклово — коллектив редакции был разогнан и впоследствии все сотрудники журнала были осуждены как враги народа, троцкистко-бубликовские последыши и агенты японской разведки. Последний редактор журнала Сидор Кац — был публично расстрелян и сожжен на площади, а вместе с ним энкаведисты сожгли и все подшивки журнала вместе со зданием редакции. Тех же крестьян, кто был уличен в хранении и распространении журнала, комсмольцы нещадно секли нагайками и пытали по методу Порфирия Иванова.
Однако, после знаменитой статьи Сталина «Головокружение, тошнота и понос от успехов», все перегибы в коллективизации Скоклово были исправлены: женщины были демобилизованы из личного гарема начальника НКВД, подписчики журнала — освобождены и реабилитрованы — многие, правда, посмертно. Также Скокловскому сельсовету, несмотря на все протесты председателя, разрешили выпускать и свою газету — «За гумус!». Главным редактором газеты был назначен 98 — летний скокловский аксакал дед Пахом Пахомов — все равно, решили сельчане, редактора так и так все одно расстреляют, а дедушка Пахом уже свое и так прожил. Но дед Пахом, освобожденный по этому случаю с поста ночного сторожа свинофермы, оказался на редкость живучим, а в политическом плане он проявил чудеса изворотливости и цинизма, следуя за всеми прихотливыми изгибам сталинской политики (неизменно при этом повторяя, что «пиздеть — это вам не поросят кастрировать!») Дед Пахом вступил в партию и быстро завоевал доверие райкома, организовав в селе несколько показательных судов Линча. А за цикл статей «Колхозы — лучший курорт для лечебного похудения» и «Доброта НКВД переходит все границы» он был удостоен даже Сталинской премии (позже выяснилось, что все эти статьи за неграмотного дела Пахома под страхом репрессий писал весь педагогический коллектив местной школы). Настоящий «звездный час» Пахома Пахомова настал в 1934 году, когда тот под видом старого большевика прочитал с трибуны XVII съезда ВКП(б) свое стихотворение «Встал у Сталина». Вот отрывок из этого гениального стихотвоения, которое Имманиул Дротов назвал лучшим образцом исконно русского стихотворного лизоблюдства:
Следит он за всем, что творится в народе, —
Бухают ли, спят ли, срут в огороде;
Он даже ночами парит над столицей:
И смотрит: везде ли довольные лица?
Сталин повсюду, везде и всегда!
Он – путеводная наша звезда!
Также к числу заслуг дела Пахома в мировой литературе принадлежит и создание новых литературно-публицистических жанров: «художественного отречения», «позорного клеймления» и «поэтического проклятия». Это было личное изобретение деда Пахома: как только органы НКВД арестовывали в Скоклово очередного врага народа и вредителя, как дед Пахом тут же сочинял громадную статью, где во всех красках поносил арестованного, отрекался от него и клеймил позором всех его родных и близких. Вскоре к сочинению подобных статей он стал привлекать и всех прочих жителей села, а некоторые даже заранее стремились заклеймить и покрыть позором всех соседей и родственников. Особенно же удался бенефис бригадира Егора Заплутаева — не успела телега с арестованным скрыться за околицей села, как вышел экстренный выпуск газеты «За гумус!», в котором от бригадира отреклась даже его корова Пеструшка. Сам же Дед Пахом разразился гневной передовицей «Сгноить сраное чмо!», в котором он употребил 2 тысячи 765 матерных слов и ругательств, причем ни одно из этих слов не повторялось дважды! Это был настоящий рекорд, который не побит и сегодня!
К сожалению, вихри Сталинских репрессий задели и самого Деда Пахома. Однажды, приняв по ошибке агитбригаду «Юные бериевцы» за сотрудников НКВД, прибывших арестовывать его, дед Пахом в одних валенках и косоворотке бежал в лес, где и пропал. Организованные трехдневные поиски никаких результатов не принесли — Пахомов так и не вернулся обратно к людям. Что с ним стало — отсталость неизвестным. Как утверждают старожилы, Пахом поселился в заброшенной медвежьей берлоге на тайном острове посреди Блядского болота, где его иногда видели грибники. Да и сегодня в Скоклово можно услышать легенды о том, как одинокие путники встречали в лунные ночи у болота призрачную тень седого старика, который при виде людей начинал что-то бессмысленно бормотать и выкрикивать имена членов Политбюро в алфавитном порядке.
После бегства дела Пахома газета «За гумус!» на несколько лет осталась без главного редактора, пока не началась война. В те годы редакция разделилась на две части: часть сотрудников перешла на службу к немцам и стала выпускать газету «За новый германский гумус!», другие же пошли к партизанам, где начал выходит «За родную советскую земельку!». Между изданиями началась настоящая информационная война, если одна газета публиковала компромат на коменданта Скоклово или на нового полицмейстера, другая тут же выдавала порцию чернухи на командира партизан – товарища Егора Жаберного, обвиняя того в заказных диверсиях и в интрижках с радистками.
Окончание войны вызвали в Скокловском медиапространстве самые глубинные перемены: всем осточертевший «За гумус!» был закрыт и переимнован в «Скокловский новатор». Началась новая эпоха.
______________________