РОМАН БЕЗ ВРАНЬЯ?
Это об Анатолии Мариенгофе, естественно. Но о нашумевшей его книге о Есенине – «Роман без вранья» - лишь самую малость. Думаю, она в последнее время настолько разрекламирована блогерами, что зачитана до дыр. И потому появляются реплики вроде этих:
- Есенин, оказывается, только в стихах о матери хорошо писал, а по жизни забыл о ней, не помогал…
-Он сестер своих стеснялся, не хотел с ними встречаться…
- Он шкурным человеком был, за копейку скандалы устраивал…
-Он скверно относился к женщинам…
Это все – оттуда, от посылов Мариенгофа. Как воспринимать его слова? Хотя бы вот эти крохотные, незаметные на первый взгляд укольчики, рассыпанные по всему тексту: «А еще очень не вредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят… Знаешь, как я на Парнас восходил?» «Она (Дункан) как собака целовала руку, которую он заносил для удара, и глаза, в которых чаще чем любовь горела ненависть к ней»… «И все-таки он был только партнером, похожим на… кусок розовой материи, безвольный и трагический!». «Есенин опьянел после первого стакана вина. Тяжело и мрачно скандалил: кого-то ударил, матерщинил, бил посуду, ронял столы, рвал и расшвыривал червонцы. Смотрел на меня мутными невидящими глазами и не узнавал»… «Он все боялся заболеть сифилисом»…
После выхода книги читатели, совсем не посторонние, а прекрасно знавшие поэта, высказались о ней категорично: это не роман без вранья, а вранье без романа. Бронзовым Есенина ваять, конечно, не надо, но и лепить из говна – тоже. Несогласные с такой оценкой отвечали: но Мариенгоф был первым его другом, и кому же не верить, как ему?
Вот с той поры до сегодняшнего дня и идут подобные споры.
Споры – вообще хорошая вещь. Особенно если они не голословны, не ради того, чтоб себя обозначить, а основаны на какой-никакой, но логике.
Вот давайте и сейчас попробуем быть логичными.
Ладно, не будем верить А. Крученых, Р. Ивневу, А. Есениной (сестре), десяткам других соотечественников, но положа руку на сердце, скажите: вот вы, лично вы могли бы через год после гибели вашего лучше друга во всеуслышанье заявлять о том, каким мелочным, злопамятным, нечистоплотным даже он был? Фразочками, намеками, с ухмылочками – могли бы? Или скорее дали бы в морду тому, кто решил это сделать? Нет, Есенин не был ангелом, и тут я, хоть и не большой любитель творчества Захара Прилепина, полностью согласен с его высказыванием относительно Есенина: «Про безмерность, и про безудержность, и про бессознательную правдивость, и про похмелье, и про черты народные — всё так.
Даже разрушая себя, он создавал что-то большее, чем он сам».
Прилепин так писал не по поводу «Романа без вранья», но всё это на все сто подходит и к «Роману…» - в нем совершенно нет поэта-творца, не показано «что-то большее, чем он сам». У Мариенгофа читается: пил, дебоширил, по девкам бегал больше нашего, а слава почему-то за ним, а не за нами.
Зависть…
Вообще-то по отношению к Мариенгофу это стало довольно затасканным определением, и к тем, кто произносит «зависть», критики (к примеру, О. Демидов, А. Колобродов) относятся беспощадно: да вы ничего в литературе не понимаете, да вы даже тексты, о которых идет речь, не читаете…
Как-то так получилось, что я вот читаю. Поэзию Анатолия Борисовича – не очень, а прозу, драматургию читаю, и с удовольствием, право слово. И потому просто уверен, что пожелай он показать Сергея Александровича гением, показал бы, оставив при этом в тексте и присущие поэту слабости.
О зависти опять же говорю.
У Есенина был хороший надежный товарищ – Матвей Ройзман. Когда он решил написать книгу «Всё, что помню о Есенине», ему прислал письмо драматург А. Крон: мол, сейчас незаслуженно забыт Мариенгоф, когда будешь работать над текстом, пожалуйста, не забудь восстановить истинный облик Анатолия.
Честнейший Ройзман так и поступил. Вот он описывает, как в девятнадцатом году Есенина пригласили выступить студенты. Есенин сказал: приду только со мной будет и Мариенгоф. Оба поэта читали свои стихи. После этого студенты подхватили Есенина на руки и стали качать. Лишь когда Сергей попросил, чтоб «валяли» и Мариенгофа, тому тоже оказали такую честь, а Есенин в это время попросил распорядителя вечера незаметно увести его оттуда…
Мариенгоф всегда был вторым номером.
И не только при Есенине.
Вот расхваливают его книгу «Циники». Она вышла не у нас в стране, а в Германии в 1928, если не ошибаюсь, году. А годом раньше в журнале Красная новь» была опубликована «Зависть» Юрия Олеши, с той самой знаменитой начальной фразой: «Он поет по утрам в клозете». О ней рассказывать не буду, напомню лишь, что сюжет очень схож с «Циниками». Революция и заблудившаяся интеллигенция. Ее приняли на «ура», хотя в общем-то и там есть над чем посмеяться и поразмышлять, как порой нелепо шло строительство нового общества.
«Циников» сурово осудили. Во-первых, потому что роман вышел за границей, во-вторых, чисто по литературным соображениям: ладно, автор мрачно рассматривает нашу жизнь, но у него же еще герои не люди, а бесчувственные чурбаны, совершенно ходульные… Тут нельзя не согласиться. Вот кратко суть романа. Женятся двое. Он безработный историк, Ольга вообще непонятно кто. У нее появляется любовник, родной брат героя, военачальник, и муж возит жену по ночам на свидание с ним. Военачальник уезжает в театр военных действий, убивает там родного брата своей возлюбленной, воевавшего на стороне белых, но сам возвращается раненым, лишается высокого поста, и Ольга находит себе третьего – богатого нэпмана. И все это происходит тихо-мирно, с общими встречами, стихами, спокойными разговорами. Даже когда убивают брата Ольги – никакой на это реакции… Нет, это не циники, у циников есть и гордость, и самолюбие, у этих же – ничего. Добро бы еще, они стали такими из-за безжалостного социалистического строя, в который они не смогли вписаться, так нет, совершенно никаких изменений с ними и не произошло. Попытка объяснения такой непонятной истории предпринята чисто литературная. Помните, чем начинается роман? Ольга размышляет: в Москве нельзя будет скоро достать французские краски для губ, как же тогда можно жить? И чем заканчивается? Она пускает себе пулю в сердце и успевает перед смертью сказать о том, как противно лежать с не накрашенными губами. Стало быть, вот в чем дело, вот в чем смысл существования…
Глупейшее занятие – пересказывать это произведение, где все герои мертвы с самого появления в нем. Куклы. Ни движений, ни изменений, ни эмоций… Но я читал «Циников» просто с упоением! В не выстроенном сюжете – какой прекрасный язык, какие наполненные смыслом образы! Это, наверное, от поэтики имажинистов, чью школу успешно проходил Анатолий Борисович Мариенгоф, мало того, был одним из ее основателей. Послушайте:
в кузове ехали люди, похожие на поломанную старую мебель…
в политике романтика и фарс – одно и то же…
по законам революции с женой надо спать в одной кровати…
ветер бегает скользкими пятками по холодным лужам…
улица прямая, желтая, с остекленелыми зрачками…
всякая вера приедается как рубленые котлеты: Перун, Христос, социализм…
у флейты такой грустный вид, будто она играла всю жизнь только похоронные марши…
у него очень немаловажный недостаток. Ему по временам кажется, что он болеет нежным чувством к своему Отечеству.
каждый из нас придумывает свою жизнь, свою любовь и даже себя…
Язык завораживает. Так завораживают краски радуги, которая растаивает, ничего после себя не оставляя. И по такому принципу написаны не только «Циники». «Рождение поэта» читали? Это о Лермонтове. Пьеса начинается с описания дня, когда в одном доме умирает Пушкин, в другом собираются сливки города, радеющие за здоровье Дантеса, а в третьем, у бабушки, Лермонтов и его верные товарищи. Понимаете задумку? Меж двух полюсов, с насыщенной энергетикой в атмосфере, рождается поэт России. Опять прекрасный язык, и опять ноль на выходе. Ни император Николай, ни Столыпин, ни Жуковский, ни сам Лермонтов – ничего собой не представляют, они просто действующие лица. А ведь казалось бы, какой сюжет!..
А в «Бритом человеке» разве не все то же? А в «Острове великих надежд», где есть и Сталин, и Ленин, но опять нет замысла?
Знаете, может быть, этим и можно оправдать неудачу «Романа без вранья». Автор не хотел унизить Есенина, - автор просто не смог его поднять. И вообще во всем его творчестве, простите за избитую фразу, форма не соответствует содержанию. Отсюда и вечно вторые роли, вечно неудовлетворенность тем, что его никогда не рассматривали в числе тех, кто определял нашу литературу. Болезненная неудовлетворенность.
Многие вслед за самим Мариенгофом повторяют миф о том, что его, якобы, знал сам Ленин, и даже прочтя его стихи сказал: «Больной мальчик». Ну, что конкретно сказал, это даже неважно, главное – Ленин. Мне это напомнило анекдот о том, сколько человек таскали с вождем революции бревна на субботнике.
Эпатаж присутствует и в мемуарной прозе Мариенгофа. Уж не помню, в каком именно произведении, но есть такой эпизод: ему около пяти лет, он загоняет под кровать мяч и приказывает няне достать его оттуда. Женщина отказывается, и тогда Толик закатывает такую истерику, что родители, испугавшись за его здоровье, увольняют нянечку.
Ему хотя бы вот так хочется быть первым. Это, убежден, его болезненное состояние, увы, переданное по наследству сыну. Кирилл, юноша, подающий надежды в литературе, часто впадал в депрессии, боясь не состояться как личность, как поэт, и покончил жизнь самоубийством.
Самого же Анатолия Борисовича называли «первым денди страны», но никогда не первым поэтом или прозаиком. Это ранило. Он был о себе лучшего мнения. И отыгрался на Есенине. Или, может, просто ошибся в построении сюжета?