«Чевенгур» Андрея Платонова начинается словами:
«Есть ветхие опушки у старых провинциальных городов. Туда люди приходят жить прямо из природы»
Безобидная, но до тянущей боли выразительная фраза начинает одну из прекраснейших страниц, что мне случалось прочесть. Красота ее - не в одном лишь стиле (густом, как хороший мед), но и в безупречном переходе от общего к конкретному, а именно - от универсальной характеристики космоса романа к персонажу.
Переход этот происходит незаметно. Секрет - в постепенной конкретизации. Первое предложение говорит нам о «ветхих опушках старых провинциальных городов». Второе - уже о неких «людях», которые туда, «прямо из природы» приходят для жизни.
Но уже в третьем предложении мы читаем:
«Появляется человек - с зорким и до грусти изможденным лицом…».
Это все еще человек неопределенный, это общее лицо. Это - человек «к примеру». Но с каждой новой фразой, с каждым узлом этой безупречной пряжи, мы, сами того не замечая, видим все больше, и все конкретнее. Неопределенный человек уже «все может починить», «любое изделие, от сковородки до будильника, не миновало рук этого человека». Но что мы здесь читаем? Уже не просто «человека», но - «этого человека».
Этот человек уже материализуется перед нами. Образ его расширяется теперь такими подробностями, которые невозможно приписать «общему лицу». К этим подробностям мы привыкаем, причем даже не замечая, что в начале-то речь велась о неких «людях», о некоем «человеке-вообще». Когда произошел этот переход? Где эта точка? Ни с первого, ни со второго прочтения мы этой точки не заметим (если не будем нарочно искать). Но вот на двадцать восьмой строке «человек» обретает имя:
«Церковному сторожу не нравились такие бесплатные занятия:
- На старости лет ты побираться будешь, Захар Павлович…»
Таким образом, на наших глазах от тех самых «ветхих опушек провинциальных городов» родился Захар Павлович, один из значимых персонажей романа, причем созрел и родился естественно, как созревает плод… Но ведь он и на самом деле родился от «ветхих опушек провинциальных городов»! Нехитрый, казалось бы, технический прием постепенной конкретизации становится тождественным сути персонажа.
В романе «Смотритель» В. Пелевина главный герой в определенный момент понимает, что вся его память, сам он, как человек, создавались в начале, собственно, романа (а там он ехал в карете и вспоминал свое прошлое). В «Чевенгуре» мы имеем дело с тем же явлением.
Захар Павлович, будущий приемный отец Саши Дванова (центрального персонажа), рождается на наших глазах из самого текста, и текст в данном случае проживает жизнь, подчиняясь тем же законам, что и «реальность» романа. Подобно тому, как мы не замечаем, как меняются наши родители, потому что постоянно видим их и постепенные изменения ускользают от нашего внимания - так и здесь, внутри первой страницы романа «Чевенгур» мы вдруг видим персонажа - живого человека - но не знаем, когда он появился перед нами. Персонаж как бы выступает перед нами из тумана (в данном случае - из «ветхих опушек провинциальных городов»), и мы не можем указать момент, когда его еще не было (до начала книги), и когда он ожил.
Эта неуловимость, техническое совершенство, когда форма тождественна содержанию (то есть форма является отражением (подобием)содержания, и наоборот) - и есть волшебство, которое делает литературу искусством.
На этой возвышенной ноте и завершим.