В питерском декабре ночь начинается в пять вечера, и длится, длится — как жизнь долгожителя, который и сам себе надоел жить, а за ним всё не идут.
Иду по сытой питерской ночи, полной светящихся машин и окон, и думаю что в мире много темноты — свет пришел в мир, но люди больше возлюбили тьму — и теперь каждый покупает себе свет, чтобы зажечь свое окошко во тьму.
город полон эмоций, которым еще не придумано названий — кстати, в сети где-то бродит список "20 эмоций которые люди чувствуют, но не понимают"
Там среди прочего есть эмоция "Осознание того, что каждый прохожий имеет настолько же сложную жизнь, как твоя."
Или вот еще прекрасное: "Разочарование от бытия только в одном теле, которое может находиться только в одном месте в одно время".
Эти эмоции неустойчивы как некоторые химические элементы, они распадаются, не легализовавшись, тают обратно в альтернативный мир, потому что в нашем мире сильны другие сценарии, и люди движимы другими чувствами, и движки эти мощные и необоримые.
Самый главный запрос — один у всех — "я хочу чтобы было по-моему". Он и правда важный, он про то, чтобы хоть немножечко ощутить управление реальностью, соприкоснуться с пневмой мира. И где-то скрыт от глаз рандомный дозатор, отпускающий каждому его дозу "быть по-моему", а еще глубже в невидимом, на нервных мировых весах лежат на разных чашах все эти запросы, и гасят друг друга, создавая мерцательную стабильность.
Мы живем в темноте незнания, — думаю я, шагая под золотыми бусинами фонарей, — но всюду и всегда находится кто-то, добывший где-то немного света, и тьма не объяла его.
Декабрьская ночь лежит, не смешиваясь со светом. Если гулять с берушами в ушах, то слышишь совсем другие звуки. Где-то там плачет женщина, запертая в рамках своего сюжета, и зовет того, кто разомкнул бы круг. Я подбираю название тому, что она чувствует, но неожиданно попадаю в световое пятно, и там словно афишными буквами выведено:
кто я? — главное понимание жизни.
страх и стресс — от незнания кто ты есть и желания быть кем-то другим.
Я чувствую что мне дали увидеть насущное как хлеб, и шевелю губами, проговаривая, чтобы усвоить. И чувствуя накормленность сворачиваю к дому: на сегодня довольно темноты и света.
А у самой парадной вдруг останавливаюсь от мысли:
все-таки самое желанное на свете ощущение — когда всё вокруг словно бы существует из ниоткуда, существует само собой и было всегда, а вовсе не устроено другими и может кончиться в любой момент. Именно за этим ощущением люди едут далеко заграницу, где всё — не из тебя, не из твоего человекотекста, а значит ты тут ни за что не отвечаешь, какая легкость и отрада. Именно по этому ощущению тоскуют те, кто тоскует по детству. Или по утерянному раю.
Есть ли имя этому ощущению, или всё это — тоже тоска по свету, которого где-то победительно много? И мы чуем это безошибочно, как младенец грудь, и среди любой ночи находим свет глазами.
И неважно, что этому навыку в человеческом языке нет названия. Где-то в иных языках оно есть.