Потом Маруся узнала, что инспектор написала очень хорошую характеристику и по условиям проживания, и им, как родителям. А через неделю её вызвали в отдел полиции к инспектору по делам несовершеннолетних.
Мария всегда искренне недоумевала, почему в милиции в кабинетах ремонт прошлого века: обои всегда свисали оторванными кусками, по стенам и потолку шли неприятные жёлто-коричневые разводы. В кабинетах всегда было настолько тоскливо и уныло, что хотелось реально поднять голову и завыть на одинокую, печально свисающую на проводе без плафона, лампочку. Не спасало положение и кресло, которое, кажется, успело постоять во всех кабинетах и просто никак не могло добраться до мусорки: кому-то становилось его жалко, и забирали в кабинет. Продавленное практически до пола; когда садишься на витиеватый узор велюра в ожидании мягкости, то зад там не обнаружит даже пружин – в пятую точку врезался деревянный каркас, человек складывался практически пополам, и становилась понятно, почему подлокотники были погрызаны: скорее всего кто-то доставал себя из этого грубого кенгурятника зубами в прямом смысле слова. Можно было сесть на краешек и просидеть в положении натянутой струны со страхом превратиться в позу эмбриона. Такая вот современная пытка.
Поэтому Маша села на железный стул – от него не ожидалось никакого подвоха. Инспектор выглядела дружелюбно, и Маня внутренне выдохнула, так как шла сюда с такой кашей в голове, что буквы мыслей убивались друг о друга.
– Мария Александровна, я буду с вами откровенна. Я у вас была, видела ваш быт, вы – абсолютно нормальная семья. Но у меня поручение из нашей администрации. Если вы не закроете рот, то изъять у вас детей. Если у вас условия проживания соответствуют, то почему вы жалуетесь, а если нет, значит – изъять, до улучшения условий. Всем абсолютно всё равно, что у вас утонуло, и что поломалось из-за воды. Нужна тишина.
– Да я уже не рада, что написала письмо. Замучили проверками абсолютно всех, даже кто ни сном ни духом – никак не найдут крайнего. Я благодарю вас за участие.
Машка шла по двору отдела. Вокруг было красиво от пушистого снега, на берёзах кое-где до сих пор оставались яркие жёлтые листья, и их солнечные пятна добавляли света в пространство вокруг. Красивые стройные милиционеры курили кучкой и громко хохотали. Мыслей не было. Была усталость и непонимание происходящего. Крайних левобережная администрация нашла.
МЧСники приезжали постоянно. Привезли берёзовых дров. Жар от них был необыкновенный, пока берёза не закончилась, да и много-много лет спустя Маше казалось, что жарче, чем те дрова, ничто не горело. За водой она постоянно каталась с ними, пока ей не сделали машину. Приезжал их самый главный. Разговаривали. Все эти мужчины были открытые, отважные. В глазах читалось так много, что хотелось плакать и радоваться одновременно. От их взгляда становилось тепло внутри и надёжно снаружи. Они искренне сопереживали и участвовали в жизни Маруси почти месяц.
Однажды позвонили и попросили приехать. Дали прочитать письмо, в котором они обвинялись в халатности и бездействии и ещё много чего было написано – крайние нашлись! У Машки аж дыхание перехватило:
– Это же неправда! Это неправда! – женщина смотрела на взрослого мужчину, в глазах которого были растерянность и непонимание. Он пожал плечами:
– Как-то так. А вы можете написать, как было на самом деле? У нас под увольнение командир попадает.
Мария тогда впервые столкнулась с железной бездушной и совершенно нелогичной машиной законодательства.
Продолжение следует...