Мне удивительно, какую гордыню (связанную, может быть, с недостатком образования и культуры?) на своём примере пропагандировала и продолжает пропагандировать наша бывшая самопровозглашённая российская интеллигенция (СРИ – аббревиатура, введённая в употребление Михаилом Шахназаровым).
Взять, к примеру, поэтку Веру Полозкову. Которая, в общем-то, плевать хотела на всё и на всех. Которая считает наших воинов неудачниками. Которой плевать, убивали ли на Донбассе детей или нет. Которая не хочет думать о России, об Аллее Ангелов – а хочет думать про Бейонсе, которая ей дороже всех этих детей Донбасса. Обо всём этом она безо всяческого стеснения и зазрения совести (потому что, вероятно, ни тем и ни другим не обладает) рассказала иноагенту Юрию Дудю.
Можно, конечно, посЫпать голову пеплом и сказать, что какое общество, такие у него и поэты. Вернее, поэтки. И отчасти это будет правдой. Оказалось, что после десятилетий «свободы, толерантности и прозападного курса» страна смогла выродить из себя только господ Глуховского и Полозкову, а не Ахматову и Гумилёва. Что мешало? «Тирания»? Вы почитайте биографию Ахматовой и Гумилёва. Сложная жизнь? Опять же, туда же. Читаем биографию Ахматовой и Гумилёва. А на выходе что – у Ахматовой и Полозковой? Даже и сравнивать как-то неловко.
Можно просто почитать одну и другую. Ну чтобы неловко стало всем, а не только мне одной.
Вот, к примеру, стихотворение Ахматовой «Мне голос был…».
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну чёрный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернялся скорбный дух.
Это, если что, стихотворение 1917 года. 1917-го! Вера Полозкова читала? Надо бы ей дать почитать, мне кажется. Хотя… Она ж не читатель, она писатель.
Вот ещё стихотворение Ахматовой «Мужество». 1942 год. Думаю, не нужно объяснять, что это было за время. Ахматова находилась в эвакуации в Ташкенте, читала стихи эвакуированным бойцам.
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мёртвыми лечь,
Не горько остаться без крова,
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки.
И ещё одно стихотворение. «Родная земля». Это уже 1961 год. Текст, написанный Ахматовой на излёте её жизненного пути.
В заветных ладанках не носим на груди,
О ней стихи навзрыд не сочиняем,
Наш горький сон она не бередит,
Не кажется обетованным раем.
Не делаем её в душе своей
Предметом купли и продажи,
Хворая, бедствуя, немотствуя на ней,
О ней не вспоминаем даже.
Да, для нас это грязь на калошах,
Да, для нас это хруст на зубах.
И мы мелем, и месим, и крошим
Тот ни в чём не замешанный прах.
Но ложимся в неё и становимся ею,
Оттого и зовем так свободно — своею.
Заметьте: это пишет человек сложнейшей судьбы. Та же Полозкова и близко не стояла рядом с этой судьбой (слава Богу, конечно). Ахматова говорит о СВОЕЙ земле: «Не делаем её в душе своей/Предметом купли и продажи,/Хворая бедствуя, немотствуя на ней». Ахматова говорит о СВОЁМ языке: «И мы сохраним тебя, русская речь,/Великое русское слово».
А теперь, для сравнения, давайте почитаем что-нибудь из Полозковой. Что-нибудь из ТОПА, из рейтинга «пять из пяти».
К примеру, стихотворение «Тык, Пык, Мык».
Из лета как из котла протекла, пробилась из-под завала.
А тут все палят дотла, и колокола.
Сначала не помнишь, когда дома последний раз ночевала,
Потом – когда дома просто была.
Однако кроме твоих корабля и бала
Есть еще другие дела.
Есть мама – на корвалоле, но злиться в силе,
От старости не загнувшись, но огребя.
Душа есть, с большим пробегом – ее носили
Еще десятки других тебя,
Да и в тебе ей сидеть осталось не так уж долго,
Уже отмотала срока примерно треть,
Бог стиснул, чревовещает ей – да без толку,
Самой смешно на себя смотреть.
Дурацкая, глаз на скотче, живот на вате,
Полдня собирать детали, чтоб встать с кровати,
Чтоб Он тебя, с миллиардом других сирот,
Стерег, муштровал и строил, как в интернате.
Но как-нибудь пожалеет
И заберет.
Ну как бы вот... чем богаты. И мама – «на корвалоле», но пока не «загнулась от старости», не «огребла». И кто-то (наверное, лирическая героиня, я точно не знаю) не помнит, когда в последний раз была дома. Да и душа «отмотала срокА»…
Вот знаете, можно сидеть в тюрьме, но не быть тюремным персонажем (вспомните того же Льва Гумилёва, сына Ахматовой). А можно без всяких посадок думать и выражаться так, как будто ты вечно «мотаешь срокА». И при этом ещё невероятно гордиться собой. Своим эдаким стилем (который когда-то называли блатным жаргоном, но теперь это, видимо, стиль). Ну и попутно обкладывать и Родину, и всех своих сограждан, добавив под конец: а вот Бейонсе мне дороже всех детей Донбасса вместе взятых.
Можно было бы много об этом ещё рассуждать. Но проще – и эффективнее – просто прочитать стихи Ахматовой, а затем – тексты Полозковой. Ну прямо сначала одно, а затем сразу другое. Можно даже вслух. Чтобы наглядно почувствовать, услышать даже не разницу, а пропасть между одним и другим.
Я вот думаю: может, просто у Полозковой в детстве и юности были плохие учителя литературы? Ну мало ли… Может, она просто никогда не читала стихов Ахматовой. Просто не знает, что у Ахматовой есть такие вот стихи – о Родине, о русском слове, о том, что страшно и не страшно. Ведь если бы она их читала, то, может быть, была бы ещё надежда, что она, Полозкова, задумается и поймёт, что ей не нужно писать стихи. Не нужно, ни к чему. Потому что ДО неё было написано и лучше, и правильнее, и для слуха приятнее.
Может, это всё действительно от НЕЗНАНИЯ?..