О «Книгах нонсенса» Эварда Лира и спектакле «La Fatalе» театра «Большая медведица», поставленного по его произведениям
Все гибнет — творенье и мастерство,
Но мастер весел, пока творит.
У. Б. Йейтс
Эдвард Лир (1812-1888) известен как создатель поэзии абсурда. Блистательные лимерики, получившие заслуженное признание в нашем отечестве благодаря не менее блистательным переводам Григория Кружкова, Марины Бородицкой, Дины Крупской и др, давно и по праву встали на золотую полку любителей изящной словесности. Рисунки и живописные полотна (особенно «Дурацкая ботаника», где мастерство рисовальщика соревнуется с мастерством юмориста), высоко оценены профессионалами.
Путевые заметки и письма являют собой образчик едкой сатиры и запредельной фантазии, приковывающие внимание современного читателя неожиданным остроумным взглядом на традиционные явления. Одним словом, Эдвард Лир — человек-эпоха, чей талант многогранен и неисчерпаем. Но все по порядку.
Если охарактеризовать его творчество двумя словами, то Эдвард Лир — романтик и абсурдист. Абсурдист — да, но романтик? Что же романтического в математически совершенных и лингвистически безупречных конструкциях, населяющих этот рассудочно выстроенный литературный мир?
Отвечаю: романтично все. Во-первых, резкое неприятие окружающего мира, жестокого и слепого. Мира, беспощадного к его любимым героям — старикам и старушкам, чудакам и растяпам, вечно попадающим в самые нелепые ситуации.
Во-вторых, упрямое противостояние этому глухому, жестокому миру. Чудаковатый писатель неустанно борется с угрюмостью бодростью поэтического духа, щедрым юмором, неиссякаемым душевным теплом. Да, за кристально безупречной формой лимерика скрывается добрый, щедрый, беспомощный поэт, растворившийся в своих безалаберных, рассеянных героях:
Отставной морячок из Тамани
Вышел в море на старой лохани.
Долго плыл он на юг
И почувствовал вдруг,
Что как перст одинок в океане.
(перевод Григория Кружкова)
Их бьют, а они утешаются черешней, за это их снова бьют; их домашние животные устраивают пожары, пчелы норовят закусать до смерти, коровы пугают, а быки все время норовят поддеть рогом. Но чудесным героям лимериков все нипочем: все, что не убивает, делает их сильнее. Смех и бесстрашие — вот их оружие:
Пожилой джентльмен из Айовы
Думал, пятясь от страшной коровы:
«Может, если стараться
Веселей улыбаться,
Я спасусь от сердитой коровы?
(перевод Григория Кружкова)
Таким нехитрым способом Лир подсказывает слабым мира сего, как обороняться от неприятностей. Его лимерики — суть подбадривающие песенки, призванные хоть ненадолго облегчить путь, развеселить, развлечь. В этих крошечных абсурдных историях выражена великая роль Поэзии как вечной утешительницы человечества.
Поэтический парадокс Лира состоит в том, что под маской иронии и литературного прикола таится большая любовь к маленьким людям. По сути, Лир кричал на весь мир от боли и слез, пролитых от обиды за маленького человека, хрупкого и беззащитного. Поэтическая молитва, никогда не умолкающая, вечно скорбящая. Кому-то просто смешно, а кто-то узнает себя и свою непутевую жизнь.
Сам Лир мужественно боролся с невзгодами: эпилепсия, астма, сильнейшая близорукость, безденежье, одиночество, работа, работа, работа… Неприятности научили Великого Белибердяя (как он сам себя называл) выдержке, терпению, неиссякаемому чувству юмора, которому он старался научить читателя. Создать себе защитную маску иронического отношения к себе и жизни и мужественно носить ее, пользуясь непрочной, ненасильственной защитой. Эфемерной защитой, за которую никогда не придется краснеть.
В мноноспектакле "La Fatalе" внимание акцентировано на трагической составляющей поэзии Лира. Главный герой — старик, попадающий в непонятный, странный, враждебный мир абсурда, населенный героями лимериков.
Каждый маленький эпизод (отдельное стихотворение) завершается гибелью персонажа: маленький человечек не выдерживает столкновения с мировым злом: он травится, сгорает в пожаре, стреляется, вешается, проскальзывает в соломинку, ломает конечности и т. п.
Мир беспросветен — и это на фоне «смешных» абсурдных стишков — великолепный трагический подтекст, открывающийся не сразу и не всем. Актриса Людмила Калентьева делает с залом настоящие чудеса: каждый зритель находит то, что ищет в искусстве, то, чего ждет от театра: одни просто хохочут во весь голос (Лир безумно смешон, а Людмила Калентьева харизматична — каждое слово сопровождается выразительной мимикой и танцевально-акробатическим жестом); иные видят глубже, чувствуют тоньше, и за героической веселостью персонажей видят горе и одиночество. Все как в жизни.
Но спектакль был бы недостаточно глубок, если бы авторы не включили гениальные баллады Эдварда Лира. Хорошо, что не включили хрестоматийных «Джамблей». И — отдельное спасибо, что в постановке прозвучала менее известная, но, на мой взгляд, гораздо более совершенная «парная» «Джамблям» баллада - «Донг со светящимся носом». От меня лично — респект создателю композиции и постановщику Валерии Приходченко за перевод Дины Крупской, гораздо более тонкий, звучный и ослепительный, чем хрестоматийный перевод Григория Кружкова. Перевод Крупской неизбывно печален, пронзителен и глубоко музыкален:
Он шел и играл на свирели певучей,
Играл от тоски, неотступной и жгучей.
И чтобы шагать в темноте по ночам,
Нашел он китайское древо Твангам,
В долине, где колкие заросли роз,
И лыка набрал он, и сплел себе Нос.
Длиннейший — таких не бывает в природе, -
Покрашенный красной гуашью по моде,
А на конце из плетеного шара
Лампа лучилась, как отсвет пожара.
Перед нами герой, обреченный вечно скитаться по свету в поисках единственной любви — трагически прекрасная история самого Эдварда Лира, так и не нашедшего счастья...
Итак, перед нами восхитительная театральная фантазия-путешествие по миру беспомощности и абсурда, радости и противостояния, музыки и большого искусства. Перед нами — подлинный Эдвард Лир, чародей Слова, чей немыслимый дар преумножен достойными переводами, без которых не было бы русскоязычного Лира.
Трагическая составляющая поэзии нонсенса подчеркнута средствами театра: мрачно-синий костюм героя (но с разноцветными гольфами — радостное, светлое начало); черный бархат сцены — и, как контраст, теплый свет абажура, изысканный кофейник, картина теплых тонов.
Отдельно отмечу прекрасный выбор музыки: в самых, казалось бы, смешных моментах она рассыпается грустной трелью, а в финале звучит сильным ритмическим рисунком.
Спектакль заканчивается трогательным четверостишием, точно и образно очерчивающим нашу сложную жизнь как бесповоротно конечную. Без вариантов и обольщений. А музыка создает устойчиво жизнелюбивое настроение, вдохновляющее на борьбу, сопротивление, стойкость, жизнь.