...Убитая горем Зинаида Ниловна не знала о Венином раскаянии и, страшась даже вспоминать и думать о нем, была занята новым, совершенно неожиданным для нее несчастьем.
...Его она угадала еще на похоронах, но прощание с сыном, отнимая все силы, не позволило ей тогда в полной мере осознать и осмыслить этот последний удар судьбы. Оно, это горе, встав перед ней позже, со всей сокрушительной беспощадностью раздавило ее окончательно.
Утратив казалось всякую чувствительность, Зинаида Ниловна только краешком не раз уплывавшего сознания все-таки заметила тогда, как по-особенному остро переживал их общее горе муж. Даже посторонние и чужие люди, проявляя предупредительно-ласковое участие, поддерживали не столько ее, мать, сколько отца убитого мальчика, не отходили от него ни на шаг, сумев разглядеть в почерневшей, отрешенной его плоти нечто большее, чем просто горе от безвозвратной потери. Он ни разу, за все время похорон не подошел к ней, не взял под руку и, стоя как будто и рядом, и близко был далеко, отгородившись невидимой неприступной стеной. Он словно окаменел, словно ничего живого в нем уже не осталось, все смотрел, смотрел на пронзительно трогательное мертвое лицо сына.
В зал Дома траура несмелой стайкой потянулись Сашины друзья — те самые, с которыми он должен был ехать на отдых. Они вернулись, как раз успев ко дню похорон...
Ни один из прочих щемящих моментов проводов сына не поразил Зинаиду Ниловну сильнее, чем это естественное желание детей попрощаться с товарищем и выразить им соболезнование. И опять не столько ради нее — она почувствовала это очень хорошо, - сколько ради мужа деликатная толпа оттеснила в сторону будто возмужавших за неделю отдыха загорелых полных сил и здоровья ребят, попросила их уйти, не рвать сердца убитых горем родителей. Они, эти чужие здоровые живые дети, были самым безжалостным и горьким напоминанием её вины...
...Она не знала, как подступиться к мужу, и, осознавая всю непоправимость и тяжесть случившегося, даже не пыталась оправдаться. Она не просто угадала, но увидела его к себе отношение и безропотно приняла бы саму жестокую и лютую от его рук смерть, если бы она, эта смерть, только могла хоть немного, хоть на маленькую толику утешить и облегчить его горе.
Он ненавидел ее страшно, сильнее и мучительнее, чем даже убийцу, и эта испепелявшая его теперь ненависть, не оставляя сил даже дышать, делала невозможной не только их совместную жизнь, но и жизнь вообще.
Через несколько месяцев они получили письмо из «учреждения», в котором их ставили в известность, что мера наказания, определенная приговором суда такому-то и тогда-то, такого-то числа... месяца... и года приведена в исполнение.
Она молча протянула мужу извещение о Вениной казни и тот, едва пробежав глазами, отложил его в сторону, никак не отреагировал на эту совершенно бессмысленную и жестокую попытку государства к справедливости...
...Он не выходил из своей комнаты целый день и она, как тень, кружила по квартире, не смея, не решаясь войти.
...Она просидела под дверью всю ночь и, не потревоженная ни единым из-за нее звуком, уже понимая значение этой жуткой тишины, не сильно толкнула. Дверь медленно поплыла в сторону, открывая страшную картину: на не длинном тонком шнуре почти под самым потолком, безжизненно вытянув руки «по швам», висел ее муж. От сквозняка тело качнулось, развернулось к ней почерневшим, умытым кровавыми слезами лицом...
Всё.
Жизнь закончилась.
* * *
...Зинаида Ниловна прервала свой рассказ, задумчиво уставилась в угол комнаты.
- А знаете, Анна, они мне никогда не снятся. Никогда. Ни разу не пришли. А ведь я думаю о них. Почему так?..
Она с надеждой вгляделась в Аннушку, словно та единственная знала ответ. Анна, скрывая взгляд, опустила голову, взяла в свои ладони маленькие пергаментные ручки старушки, нежно погладила.
- Не думайте об этом, дорогая. Я слышала от старых людей, что это даже хорошо, когда ушедшие не тревожат близких, — значит, те ничего им не должны, значит, они на них не в обиде.
- Вы так думаете? - Старушка заволновалась. - Но ведь другим родным они сняться.
- Каким другим родным?!
Анна быстро выпрямилась, лицо ее порозовело. Неожиданная мысль, что у мужа Зинаиды Ниловны есть какая-то близкая родня, которая поддерживает со старухой отношения и, возможно, претендует на ее наследство, взволновала ее не на шутку.
- Вы что же дружите с ними?!
Едва себя не выдав, она поспешила поправиться.
- Вы святой человек, Зинаида Ниловна! Милый, добрый мой друг! У вас золотое сердце! Это какую же ангельскую душу нужно иметь, чтобы продолжать привечать родных человека, который так вас обидел!
- Что вы, что вы, Анна! - Зинаида Ниловна замахала на нее руками. - Это не он меня, это я тогда так... так...
Она не договорила,
- А из родных мужа уж больше никого не осталось. Все ушли.
«Слава богу!» - Анна едва вслух не возликовала.
- Это моим всем близким Сашенька снится... - Зинаида Ниловна опять тяжело вздохнула. - Мы все были так дружны. Он был им как родной.
- И все-таки не сын. Это совсем другое. Вы думайте о них, вспоминайте, но не плачьте. Я слышала, что если постоянно плакать, то тем, кого мы любим, на том свете очень плохо: они мучаются нашим горем. Их душа не может найти упокоения.
Зинаида Ниловна поспешно утерла слезы.
- Да-да, вы правы. У нас было много... - Она запнулась и опять едва не разрыдалась. - ...хорошего. Мы были счастливы, очень. Я все помню. И надеюсь, что когда мы «там» встретимся, они меня не оттолкнут.
Она заискивающе, как будто именно от Аннушки зависело благорасположение к ней умерших родных, заглянула ей в лицо.
Анна, соглашаясь, опустила глаза, несильно сжала костлявые пальчики старушки, подумала: «Ничего, ничего, бабка, не долго тебе тосковать — скоро встретишься со своими покойничками...»
Зинаида Ниловна, ничего не ведая о такой «блестящей», уготованной для нее «милой девочкой» перспективе, была совершенно очарована ею и, переполненная самыми лучшими чувствами, поспешила поделиться своей радостью с родными...
(продолжение следует...)