...Он очень изменился за эти ходки. Его непростой характер испортился окончательно. И без сомнения, его давно уже по-тихому приговорили бы, не имей он такого авторитета. За ним, патриархом этих мест, прочно закрепилась репутация «правильного вора», который жил «по закону».
...Он не то чтобы ожесточился или озлобился, но стал равнодушным. И это равнодушие оказалось страшнее самой изощренной жестокости тюремного беспредела. Он на все имел свой взгляд, который, не выходя за рамки царивших здесь порядков, не терпел и не делал никаких исключений, даже если речь шла о жизни и смерти не так уж сильно провинившихся сокамерников. Это было тем ужаснее, что даже на зоне с ее волчьими законами известная доля человечности все-таки присутствовала. Никогда не выступая инициатором кровавых разборок и «судов чести», но имея порой последний решающий голос, он теперь всегда подписывался только под высшей мерой. Вглядываясь в бесстрастное, беззлобное, не потревоженное никакими переживаниями лицо, зэки еще долго не могли поверить в его внезапно открывшееся бессердечие. Но уяснив однажды, что того беззлобного, безответного Вени больше нет, оставили в покое, доживать, как оказалось, уже очень недолгий век...
А, может, все было намного проще. И не страшный случившийся в нем однажды надлом, а тяжелая неизлечимая болезнь, подтачивая все эти годы, стала причиной жутких в нём перемен...
...Его лечили и даже прооперировали. И выпуская на свободу (в который уже раз!), никто не верил, что он сможет опять когда-нибудь вернуться…
* * *
...Ему некуда было идти.
Ужасающая пустота, в которой он жил последние годы, со всей безжалостной очевидностью встала перед ним именно сейчас, когда он, слабый и больной, в очередной раз обрел вовсе ненужную и тяготившую его свободу.
...Веня облокотился о гранитный парапет набережной, всмотрелся в холодное зеркало реки. Внезапно он поймал себя на мысли, что она вот также будет продолжать лизать каменные стены и после его ухода. Всё останется. Всё. Кроме него и памяти о нём. Ему вдруг стало отчаянно жаль себя, и копившаяся все эти годы безысходная тоска выплеснулась наружу судорожными рыданиями. Ему было так плохо, так больно, что, казалось, даже река пожалела его, накатив на камни тихой мутной волной. Жизнь прошла, промелькнула, как одно тяжелое мгновение. И доживая последние дни, зная, что ничего изменить и исправить уже невозможно, Веня оглядывался назад, мучительно пытался понять: почему и как это могло с ним случиться?.. Роясь в ничего не растерявшей памяти, он искал и не мог найти своей в этом вины. Можно, конечно, согласиться, что каждый человек сам кузнец своего счастья, если не думать о жертвах судебных и врачебных ошибок, ленивой подлости «товарищей», продажной низости и зависти «друзей»... Хотя всё, может быть, и не так... Но будучи от природы всего лишь человеком - простым, слабым, а не святым - Веня не смог простить своей загубленной жизни и, не сумев сохранить в изуродованной страшной несправедливостью душе ничего кроме обиды, только к концу жизни сделался не то чтобы плохим, а страшным человеком...
Он ненавидел и тех сук, за чьи дела так много и тяжело «по ошибке» страдал, и тех «порядочных» «чистеньких» и «правильных» тварей, кто эти ошибки в его жизни совершал. Он больше ничего не ждал, ни на что не надеялся и ничего не просил у судьбы, затаив в своей распятой чужой волей душе такую ненависть, что выплеснувшись однажды наружу, она смела с лица земли целую семью ни в чем перед ним не провинившихся людей...
* * *
...Положив из воровского общака небольшой пенсион и выделив крохотный грязный угол в местной «малине», «общество» стало заботиться о нём, от всей души желая ему смерти. Он был живым олицетворением страшного конца, который ожидал каждого из них на закате жизни. И страшась, стараясь не думать об этом, «товарищи» топили сейчас свой страх в запоях, разврате, умопомрачительных загулах, которые нередко перерастали в ожесточенные оргии с поножовщиной и стрельбой. Он хотел тишины, которой в этом «медвежьем» ненавидевшем его углу ему никто не давал и давать не хотел.
…В этот вечер было непривычно тихо. Забившись по углам, пацаны - кто с девочкой, кто с марафетом - убивали время, как могли.
...Небольшая группа братвы лениво перебрасывалась в картишки. Игра шла ни шатко ни валко: суммы на кону были небольшими, не вызывали азарта.
- Жрать хочется... - Некрасивый, с побитым сочными «живыми» прыщами лицом урка лениво потянулся, размял затекшую от долгого сидения спину. - Похавать бы чего-нибудь...
Маленький шустрый Зяма, услужливая «шестерка», понял намек, юркнул куда-то в дальний угол, зашуршал свертками. На столе появились стаканы, тарелки со всякой снедью.
- Отнеси ему... - Старшой кинул на тарелку пару кусков, кивнул на занавеску, где лежал Веня.
- Да ты чё?! Нахрена ему столько?! Он не сожрёт, перепоганит только! - Валет отобрал из Вениной доли самые жирные куски, кивнул на остатки. - Это отдай.
- Ну и жлобина ты, Валет. - Старшой равнодушно глянул на почти пустую миску. - Зачем обижаешь человека?
- Да он и не человек уже вовсе... Был, может, когда-то, а теперь весь вышел. - Валет нахмурился, обдумывая свой ход, пошел, побил подброшенного соседом туза. - Зачем только живет?..
- Не наша об том забота. У каждого свой предел. А ты чё стал? - Старшой глянул на Зяму и Венину тарелку. - Отнеси.
Зяма не успел подсуетиться, когда занавеска зашевелилась. Веня, сунув исхудавшие ноги в разбитые вонючие тапочки, прошаркал к столу.
...Они угрюмо, исподлобья, смотрели, как он медленно повязывал на шею платок, закрывая торчащую из нее трубочку.
- А ну, малый, уступи место...
«Малый» - рослый здоровенный детина - нехотя, с заметной досадой, полез из-за стола.
Веня сдвинул в сторону тарелку с деликатесами, которыми «товарищи», пожадничав, не захотели с ним делиться, кивнул сдающему.
- Скинь мне картишек…
Тот мрачно покосился на притихшую братву, продолжал тусовать колоду, не зная, как поступить. Веня, конечно, был в авторитете и отказывать ему было нельзя, но и игра, которая шла «на интерес», не позволяла принять его - у Вени, жившего теперь за счет «общества», денег не было.
- На что играть будешь? - Сдающий отвел глаза.
- На «звездочку».
Все вздрогнули. В молочно-сизом тумане прокуренной хазы повисла звенящая тишина. Потом все задвигались, заметно оживились.
…Игра «на звездочку» не была в их среде высшим пилотажем, скорее наоборот. К ней прибегали, как к крайней мере. Проигравшийся, утративший над собой контроль урка, как всякий неудачник где-то в глубине души вызывал чувство пренебрежительного превосходства и неуважения. Однако необычность и серьезность ставки, которую он делал, не позволяли этому неуважению демонстрироваться прямо - «разменной монетой» в такого рода игре всегда выступала только человеческая жизнь...
…Они вглядывались в его пугающе-бесстрастное холодное лицо и, удерживаясь от обычных в таких случаях одобрительных возгласов, стали усаживаться поудобнее, приготовились, будто к ответственной работе, игре.
Сдающий замер с поднятой картой.
- Задекларируй...
Веня поморщился, на минуту задумался. Он вспомнил дату своего рождения, не стал больше ничего додумывать.
- Одиннадцатое место... шестнадцатый ряд... кинотеатр...
- «Октябрь»? - Валет горящими глазами уставился на Веню.
Тот, соглашаясь, кивнул.
- Пусть будет «Октябрь»...
Игра началась.
...Если бы Зинаида Ниловна могла только видеть с каким отчаянным усилием, поправ все законы и теории вероятности, судьба защищала ее сына, отбивала одну за другой попытки Вени проиграться...
...Он выигрывал раз за разом, и уже солидная горка денег и взятых в «деле» ценностей, перекочевав из карманов игроков, лежала рядом с ним. Он же, не замечая ни времени, ни выигранного добра, командовал треснутым, искусственным после операции голосом.
- Карту... еще... еще...
У него уже было достаточно возможностей играть «на интерес», в свое удовольствие, но сдвинув в сторону вовсе не интересовавшие его деньги, он упорно ставил на «звездочку». Не понимая его упрямства, но угадывая за ним какой-то жуткий смысл, «общество» притихло, с серьезным интересом ожидало развязки...
…Веню нестерпимо мутило. Временами теряя на мгновение сознание от нездорового воздуха хазы, в котором, как в ядовитом отравляющем коктейле, смешались отвратительно-мерзкие запахи давно не мытых мужских тел, перегара, продажной любви, нечистоплотных женщин, гнили, болезней, блевотины и мочи, он, сцепив зубы, продолжал играть, всеми сила стараясь проиграться. Пот заливал глаза, трубку на шее и, уже едва соображая, Веня, словно откуда-то издалека, как-будто сквозь вату, слышал голоса собравшейся «поболеть» любопытной толпы. Он не заметил хищного взгляда Валета, который быстро, «не в тему», покрыл его карту своей, а затем мгновенно убрал ее из-под носа ошарашенной таким жульничеством братвы. И хотя этот нечестный маневр заметили все, никто из присутствующих не возмутился, давая, наконец, измученному полумертвому Вене возможность проиграться.
…Как будто закончив какое-то очень важное дело, он облегченно обмяк, утерся рукавом рубахи.
Вываливаясь из-за стола, он как пьяный, шатаясь, добрел на деревянных ногах к своему углу, постоял над узким и жестким топчаном, и вдруг рухнул на него всем телом, провалился в тяжелое забытье.
…Он провалялся в беспамятстве почти неделю.
...Братва угрюмо уставилась в свои тарелки, только изредка переглядывалась, косилась на него, как он ест. Они не были уверены, что он помнит события того вечера и долг, не знали, как подступиться к этому непростому, но исключительно важному вопросу. Конечно, они тоже были людьми и состояние Вени, которого подкосила смертельная болезнь, было им понятно. Но карточный долг... Это было святое. Оставить его без удовлетворения - вещь немыслимая, непозволительная ни для кого. Исключения если и были, то только при известных обстоятельствах, - когда проигравшийся был мертв. Веня был еще жив. И ни его заслуги, ни его болезнь, ни даже огромный, сорванный в последней игре куш, не могли служить основанием для его забывчивости.
…Веня ел много и жадно, наслаждаясь запахом и вкусом еды. Он выбирал со стола куски пожирнее, получше, не заботясь и, казалось, забыв об остальных.
Все молчали.
...Валет, сглатывая раз за разом нервную слюну, ходил желваками, старался не смотреть в его сторону. По рангу он не мог, не имел права, выяснять отношения с авторитетом, но и простить ему долга, который «висел» вот уже неделю, не мог.
...Веня наелся, облизал жирные от еды руки, икнул над тарелкой.
- Кто будет контрольным?
Все обмякли. Этот простой, как продолжение будто только начатого разговора вопрос, вернул присутствующим хорошее настроение.
...Валет вопросительно покосился на старшего: он не смел даже просить... Тот понял.
- Валет пойдет.
Валет побагровел, опрокинув в рот последний стакан и, пряча страшно довольные глаза, полез из-за стола.
* * *
...Настроение Валета стремительно падало. Веня не оправдывал его надежд и вел себя «неправильно»...
...Валет не был садистом и страдания людей, оставляя равнодушным, не доставляли ему удовольствия. Даже убийства, которым он уже открыл счет, не возвышали его в собственных глазах. Они были всего лишь прозой, страшной правдой жизни, выбранной им однажды добровольно.
У Валета была другая слабость.
В «обществе» он занимал положение середнячка, не дававшее ему право властвовать над другими. Это было тем мучительнее, что в глубине своей тщеславной, но трусоватой души Валет понимал, шансов изменить ситуацию и «вырасти», выбиться «в люди» у него не было. Он был одним из той серой и безликой не способной «на поступок» и большое серьезное «дело» массовки, которой если и не пренебрегали, не брезговали вовсе, то по-большому счету всерьез и не воспринимали. Он был всего лишь тенью, свитой авторитета, о чьей короне и славе сильно и безнадежно втайне мечтал. Естественное, присущее каждому человеку желание быть значительным у Валета было выражено особенно остро. Но настырное, ничем кроме жестокости не подкрепленное стремление к лидерству, уже сыграло с ним однажды злую шутку, привело на скамью подсудимых. И выдавая потом свой заурядный мерзопакостный поступок за исключительно стоящий, он куражился среди себе подобных, стремясь утвердиться и занять хотя бы среди них «достойное» место.
...Его место, хотя и не около параши, «общество» определило ему сразу. Не смея обидеться и не имея характера и воли бороться за другое, желаемое, Валет выжидал только случая и тешил свое раздутое болезненное самомнение, глумился над более слабыми и случайно, по глупости, попавшими «в историю» друганами.
…Роль контрольного была его отдушиной, его золотой звездной минутой, дававшей, наконец, возможность насладиться своей исключительной значимостью в судьбах других. Урки, имевшие несчастье по-дурости проиграться «до звездочки», трусили потом идти на мокруху, стремились увильнуть или хотя бы отдалить этот страшный момент, заискивали перед контрольным, старались задобрить его на случай неудачи. Они подобострастно заглядывали ему в глаза, рассказывали разные жалостливые истории из собственного детства, пытались вызвать сочувствие. Валет, понимая их положение и причину преувеличенной веселости, услужливости и болтливого откровения, смотрел свысока, каждой мелочью подчеркивая и демонстрируя свое над ними превосходство. Он сохранял возникшую между ними дистанцию, упивался собственной значимостью, млел от невероятно сладостной мысли, что именно он держит сейчас в руках чью-то жизнь. В такие минуты он становился самим богом, властелином судеб, перед которым преклонялись и трепетали. И это ни с чем не сравнимое наслаждение от ощущения власти над другим человеком, доводило Валета до экстаза.
Балтика такого ощущения не давал. Валет даже не обиделся, он оскорбился, заметив, что Веня и не собирается пресмыкаться. Погруженный в какие-то свои мысли, он, похоже, вообще забыл о его, Валете, существовании.
Валет попытался напомнить о себе, но Балтика, только на мгновение вглядевшись в его озлобленное лицо, оскалился в глумливой ухмылке. Покачав головой, он едва ли не громко, не вслух прошелся «по его матери»: «Ах ты сявка, ах ты урка голимая...» И гадливо морщась, отвернулся, как от противной надоедливой мухи.
...Валет был унижен, обескуражен таким неслыханным неуважением, но боясь нарваться на новую неприятность, больше не лез, не мозолил глаза, всей душой ненавидя этого, по-сути, уже мертвого авторитета.
…Они заняли места в кинотеатре одними из первых. Сеанс оказался кассовым - зал медленно, но верно наполнялся людьми.
...Валет нервничал. До начала оставалось совсем немного, а меченное место было по-прежнему пустым.
Он покосился на Веню, которому, похоже, сегодня невероятно везло: если фильм начнется без «клиента», долг будет считаться погашенным.
...Балтика с восковым, «птичьим» от болезни лицом, сидел, угрюмо уставившись перед собой в пустоту. Он тоже переживал...
…Валет расстроился почти до слез. Глотая подкативший к горлу горький комок, он гипнотизировал вход умоляющим взглядом и даже вздрогнул, когда в зал вошла последняя тройка зрителей. Он узнал их сразу. Это были они... Точнее, один из них...
...Семья приближалась, разыскивая указанные в билетах места.
Валет метнулся хищным торжествующим взглядом к Вене, злорадствуя, что тому, таки, не удалось откосить от судьбы. Нетерпеливо ёрзая на сидении, он досадовал, что приговоренный зритель идет так медленно...
...«Клиентом» оказался подросток, который еще секунду, когда родители уселись, стоял, рассматривая свое, запачканное Вениной меткой, место.
...Валет даже привстал. Он перегнулся через спинку соседнего кресла, поедал взглядом жертву, всеми силами своей недоброй души желая ей... спастись. Если этот парнишка пересядет сейчас на соседнее свободное сидение, - он останется жив. И тогда… - Валет даже задохнулся от сладостной перспективы - …Балтика окажется в его руках.
Он настолько расчувствовался от этой мысли, что не устоял на ослабевших от волнения ногах, упал на сидение, закрыл глаза.
Когда через мгновение он вновь их открыл, мальчик сидел на соседнем, рядом со своим, месте. Валет вспыхнул от такого подарка и, не скрывая больше своих чувств, уставился на Веню, оскалившись в страшной мстительной ухмылке.
…Эта ухмылка, как будто приклеилась к его физиономии и оставалась на ней глупой маской еще мгновение: понукаемый мамашей «клиент» поднялся и пересел, занял, таки, своё и только своё(!), именно ему(!) предназначенное судьбою, место...
Сеанс начался.
. . . . . . . . . . . . .
...Валет ввалился в знакомую «малину» уже под вечер. Братва, как будто по жизни не вставая, по-прежнему перекидывалась в картишки.
Они покосились на Валета, ничего не спросили. Он сам, срывая с себя пиджак и мокрую от пота рубаху, прохрипел.
- Балтику взяли...
Никто не удивился. Не интересуясь подробностями, «общество» продолжило игру.
...Вечером за ужином, разливая самогон, старшой поднял стакан.
- На помин души раба Божия Вениамина...
Не выразив сомнения, что отпевать ещё живого человека неправильно, все выпили. Они не верили, что Веня сумеет дожить даже до суда...
* * *
...Он кричал, катался по полу камеры, и охранники, думая, что его терзает новый приступ смертельного недуга, вызывали врача, который глушил его лекарствами, не снимая и не облегчая ни на грамм страшных, вызванных вовсе не болезнью, мучений. Даже задурманенное наркотиками сознание не могло освободиться от саднящей, как будто живой и кровоточащей мысли о том, что он сделал. И эта мысль, и какое-то особенно ясное осознание, что ни названия, ни прощения тому, что он совершил, нет, убивала его вернее любых приговоров. Он выл, царапал, раздирал собственную плоть, которую ненавидел теперь больше, чем кто-либо на свете. Иногда, обессилив, он сидел на полу и, привалившись к стене, только мычал, плакал, не имея сил поверить в то, что он, Балтика, убил, отнял чью-то жизнь. Лицо мальчика - нежное, растерянное, с огромными влажными глазами - крупным планом, как в кино, стояло перед глазами, только временами ненадолго уплывало, уступало место другому лицу - его матери...
...Он уже не пытался разобраться в своих мыслях, ощущая, что все еще живые его чувства вдруг перестали существовать по отдельности, слились в одно огромное, навалившееся и душившее его сейчас горе. Он был виновен и в гибели этого мальчика, и в горе его матери, и в своей собственной такой невероятно трагической судьбе. Он отметал теперь любые попытки даже не оправдаться, нет, а просто объяснить, что его неуважение к чужой жизни было всего лишь следствием такого же неуважения других к нему самому; а ненависть к этим «другим», стремление отомстить, сделать им так же больно, чтобы и они почувствовали, как ему было плохо, только попыткой быть справедливым.
Какая глупость...
Какое отношение этот ребенок, у которого Веня отнял жизнь, имел к тем «другим»?.. Какое отношение к ним имела его, этого мальчика, мать, которую он распял, живой уложил в могилу?.. И едва этот простой, ужасающий своей безысходностью вопрос вставал перед ним, он начинал метаться, кричать, как будто с этим страшным криком можно было выплеснуть, излить испепелявшее его сейчас чувство раскаяния и вины.
Жизнь не ресторанное меню. Её нельзя выбирать и заказывать. У каждого в этом мире свое, лично ему начертанное предназначение. Но ощущение жизни, отношение к ней, человек определяет сам. Он не смог, не нашел в себе сил разобраться в ней и, обидевшись, стал чернить весь мир, только сейчас вдруг обнаруживая, что он такой разный. Лиза, Потанин, покаявшийся, писавший о нем в Генеральную прокуратуру уголовник, и те, другие, о которых он не знал и не помнил, кто реабилитировал его, принимал в нем участие... Ведь были, были, да и сейчас есть люди светлые, хорошие и именно к ним, а не к тем, к которым он, затаив ненависть и боль, примкнул, нужно было стремиться и стучать. Но ведь он же стремился!!! Он стучал!!! Плохо стремился. Не настойчиво стучал. Поддавшись обиде, он плыл по течению, так и не сумев понять, что вся его нескладная судьба - это, возможно, всего лишь долгий путь к тому главному и единственно ценному, что и делает человека по-настоящему счастливым. Разве он встретил бы свою любовь, свою Лизу, сложись его жизнь как-то не так, по другому?.. Нет. Но не сумев разглядеть за своей обидой этого бесценного дара, он сам отказался от него, не выдержав всего лишь испытания...
...Воспоминания о жене рвало грудь такой неслыханной болью, что, катаясь по полу камеры, он не мог ни жить, ни умереть.
...Она писала ему часто, но он, как ему казалось, уже вполне угадав собственную судьбу, не желал калечить ей жизнь, не ответил ни разу. Потом она прислала фотографию сына и он, раздражаясь ее неделикатностью, ее непониманием, какую боль она причиняет, взорвался. Порвав письмо и карточку сына, он вернул обрывки обратно и, обругав последними словами, оттолкнул от себя, окончательно отрекся от них. Он не смог, не сумел подобрать тогда единственно правильных слов, чтобы объяснить, как невыносимо больно было ему думать, что и его сын, едва успев родиться, уже отправился в тюрьму, предопределяя, возможно, тем самым собственную, очень похожую на жизнь отца, участь. Ему было противно и отчего-то совестно даже представить, что окружавшее его преступное сборище будет лапать, рассматривать шутить и «комментировать» его, Вени, любовь...
Только сейчас, в камере смертников, стоя одной ногой в могиле, он неожиданно понял, что все ошибки, совершенные в его жизни другими, не стоили ничего по сравнению с той, что совершил он сам. Разве любовь, семья - это всего лишь принадлежность к одной фамилии?.. Разве тюрьма заслуживает только презрения и ни капли сострадания?.. Разве там живут не такие же люди?..
Он не захотел разделить своей печальной ноши с теми, кого любил, и надорвался, не осилил ее. Кого в этом винить?.. Обозленный на мир за собственную слабость, за существующие в нем несправедливость и неправду, он ушел из него, только на самом краю понимая, что не ему было дано его судить...
Но... Дело сделано. Его поезд ушел. И, стоя сейчас на обломках разрушенной им самим жизни, глядя вслед уходившему в небытие своему составу, он со всей обреченной безнадежностью вдруг обнаружил, что жил неправильно, потому что и не жил вовсе...
А, может быть, всё не так?.. Возможно, все намного страшнее и проще?.. И он, Веня, собственной трагической судьбой только расплачивался по счетам за грехи преступной своей родни?..
Не умевший молиться и едва ли когда вспоминавший о Боге, Веня вдруг привалился щекой к холодной шершавой стене камеры, заплакал.
- Господи! Господи! Оглянись на меня сирого, не погнушайся мною убогим! Дай прикоснуться хоть к краю одежд Твоих, припасть хотя бы к следам Твоим!.. Забери Ты меня отсюда!.. Не могу... не могу больше терпеть...
...Он лежал торжественный и строгий, и лицо, не обезображенное смертельными судорогами, сохраняя следы какого-то удивительного видения, словно помолодело, было светлым и чистым.
Прокурор, надзиравший за соблюдением необходимых формальностей, не сразу поверил, что смотревший с фотографии старый мрачный с острым холодным взглядом осужденный и без единой морщины и складочки на лице умиротворенный покойник - один и тот же человек.
Закончив, он еще раз взглянул на мертвые, подписанные зеленкой и связанные бинтами руки и ноги, повернул к выходу. Он так и не сумел за всю жизнь, в которой была и война, и расстрелы, привыкнуть к смерти. Но эта, какая-то особенная, он запнулся, не удавшаяся жизнь и сиротская смерть, поразили его невероятно. Уже в двери он еще раз оглянулся на голое, спокойно лежавшее тело и, словно отдавая ему последнее сочувствие, неожиданно сказал.
- Прикройте его чем-нибудь...
(продолжение следует...)