Ксения Юдаева, первый заместитель председателя Банка России, об инфляции, стагфляции и о том, когда устойчивость важнее эффективности.
В декабре 2022 г. Российская экономическая школа в честь своего 30-летия провела Просветительские дни РЭШ памяти Гура Офера – основателя РЭШ и выдающегося ученого-экономиста. Просветительские дни включали в себя несколько онлайн- и офлайн-дискуссий. В дискуссии, посвященной глобальной экономике, приняла участие выпускница РЭШ, первый заместитель председателя Банка России Ксения Юдаева.
ЭКОНС: За последние 100 лет глобальная инфляция трижды «переключалась» с режима низкой на режим высокой скорости – после обеих мировых войн и в 1970-е. Ждет ли нас снова десятилетие Великой инфляции после десятилетия низких ставок?
ЮДАЕВА: Я думаю, что здесь две разные концепции немножко пересекаются. Одна связана с инфляционными ожиданиями. То, что мне вот сейчас все больше и больше понятно: если у вас действительно низкая инфляция, низкая цель по инфляции, низкие инфляционные ожидания – они тогда устойчивы. Люди просто не помнят, какая инфляция, даже не очень знают, но они об этом не заботятся.
Вот в Советском Союзе инфляция была низкая. Там, правда, дефицит все время нарастал, но инфляция, в принципе, была низкая. Иногда принималось решение повысить цену на водку сразу в несколько раз, но в целом [с инфляцией] нормально. И я хорошо помню, когда, еще лет 10 назад, мне начали говорить «вот русские неспособны к долгосрочным инструментам, долгосрочным инвестициям» – я посмотрела, там в аудитории были люди помоложе, были примерно мои ровесники, и я у всех своих ровесников спросила: у кого была страховка жизни до 18 лет (был такой продукт)? У всех! У кого-то на 500 рублей, у кого-то на тысячу, у всех, у каждого первого была такая страховка! Это было принято. В детском саду родители тебя страховали и накапливали эти деньги до 18 лет. Я ими не смогла воспользоваться, потому что мы перешли в режим высокой инфляции, и с тех пор доверие к такого рода инструментам несколько испортилось. Но в целом оно было. Поэтому инфляционные ожидания – это не такая вещь, с которой человек рождается. Они связаны с опытом, с оценкой ситуации, с оценкой политики, но в целом, действительно, если инфляция низкая – то низкие и инфляционные ожидания.
Это то, что мы видели во всем так называемом западном мире и, в общем, в широкой части восточного на протяжении многих последних лет. В России – нет, в России мы действительно 30 лет живем с высокой инфляцией, в последние годы мы ее снизили, но по тому, как люди воспринимают инфляцию, как они на нее реагируют, мы, конечно, понимаем, что до сих пор восприятие инфляции – как достаточно высокой, как достаточно волатильного фактора. Низкая инфляция воспринимается, видимо, больше как случайность. На практике это означает, что люди все время обращают на нее внимание, все время придумывают какие-то защитные стратегии, чтобы себя от этой инфляции защитить. В частности, не готовы долгосрочные продукты покупать, в них инвестировать, хотят больше контроля краткосрочного. Действительно, два [разных] режима.
И в ситуации, в которой все обнаружили себя в этом году… Вот чем она отличается, допустим, от прошлого года? В прошлом году – я хорошо помню, когда мы еще везде ездили, приезжаешь на «Двадцатку», приезжаешь на МВФ, и там говорят: ну это временное повышение цен. И я помню, как на нас смотрели с квадратными глазами, когда мы говорили: нет-нет-нет, инфляция, угроза, надо на это реагировать, надо повышать ставки и так далее. В этом году ситуация поменялась, потому что выяснилось, что даже если это [ускорение инфляции] временное, но оно занимает длительное время и оказывается достаточно сильно волатильным при этом, то возникают риски перехода вот в этот самый другой режим. Те, кто не обращал внимания на инфляцию, когда она была от 0 до 2%, когда она вдруг стала 8–10%, как-то обратили внимание и могут начать переходить к стратегиям, связанным именно с постоянной защитой себя от инфляции. То есть тем самым закрепить и сделать устойчивым вот этот высокоинфляционный режим.
И поэтому мы в этом году видим резкие изменения в политике, резкие изменения в риторике. Я думаю, это как раз то, что не позволит миру скатиться в это другое равновесие. Все хорошо помнят опыт семидесятых годов. На самом деле тогда была более сложная ситуация, все было подготовлено, если брать Америку, еще и вьетнамской войной (с середины 1960-х гг. в США росли госрасходы на войну во Вьетнаме и программу социальных реформ «Великое общество» президента Линдона Джонсона, для финансирования которых ФРС держала ставки на низком уровне. – Прим. «Эконс»); а с точки зрения науки – наверное, кейнсианскими представлениями о том, что кривая Филлипса очень устойчива, и поэтому у нас есть бесконечный trade-off между инфляцией и безработицей (кривая Филлипса показывает взаимосвязь между инфляцией и безработицей: чем выше инфляция, тем ниже безработица – и наоборот, снижение инфляции сопряжено с ростом безработицы. Однако позже было доказано, что эта взаимосвязь может нарушаться. – Прим. «Эконс»). И на фоне еще и шока нефтяных цен вся ситуация сдвинулась, ушла в равновесие даже не просто с высокой, а с постоянно растущей инфляцией.
У меня есть картинка, которую я иногда, когда лекции читаю, показываю: там видно, как закручивается эта спираль. При той же самой безработице или даже растущей безработице постоянно растет и инфляция, и вот у нас стагфляция. Я думаю, что все это помнят, и я думаю, что сейчас, конечно, все предпринимают значительные усилия к тому, чтобы в эту историю не свалиться.
О чем еще говорила Ксения Юдаева.