А мама просиживала за шитьём каждый день – до глубокой ночи. Ткани были сказочные. Пурпурный атлас и бархат цвета ночи, невесомая дымка и золотые стразы, от которых цветные огоньки зажигались на стенах.
— Это для кого? — спрашивала Даша.
— Спектакль «Щелкунчик».
Мама включала запись, и «Вальс цветов» кружил их — Дашу, комнату, дом — и весь город, весь мир, хлопья снега за окном — всё неслось в вальсе. Первой платья мерила Даша. Они были велики ей, до сказки ещё надо дорасти. Даша сидела не дыша. Потом в платья одевались манекены. Даша привыкла вечерами, проходя по дому, видеть тени, отбрасываемые ими. Мужчины в камзолах и плащах, дамы в бальных платьях.
Когда мама куда-нибудь уходила – Даша оставалась не одна. Дамы и кавалеры с безупречно правильными лицами, повернув друг к другу головы, вели неслышные разговоры, и Даша думала, что однажды ей станет понятен их язык.
А потом мама пришла и сказала:
— Дашка, я купила дачу…
Даша сперва даже не поняла. Дачи – это такие особняки с бассейнами, теннисными кортами, розариями и прочей фигней. Мама могла бы сказать, что она купила яхту. Или звезду.
— На что? — не поняла она.
— Понимаешь, какая ерунда. Парень продавал дачу за копейки. Раньше она принадлежала его бабушке. А бабушка была блокадницей. Когда их, детей, вывезли из Ленинграда, они ели всё, что казалось им съедобным. Любую зелень. Как оленята – жевали листочки, веточки… И, может быть, в память тех месяцев, что они оживали после голода, Вера Васильевна и не бросала дачу до глубокой старости.
А теперь её внук живёт в другом городе, и ему не с руки ездить сюда. Да большинство молодых и не собирается гнуть спину, растить огурцы и помидоры. И он буквально за гроши отдал мне дачу со словами: «Из одних хороших рук – в другие хорошие руки».
— И что мы там будем делать? Выращивать эти самые помидоры?
— Нет. Мы уедем на всё лето. Я съездила, посмотрела. Там маленький домик. И колодец с чистой водой. Там цветут деревья. А забор такой высокий, что можно загорать хоть нагишом.
И мы забудем про раскалённый асфальт и про то, что машины шумят даже ночью. Я возьму с собой машинку, и буду там шить. Осенью в театре начнётся сезон – работы у меня полно, все костюмы для нового спектакля – мои. Мы возьмём телефон – для связи «с большой землёй».
А над нами будет только небо. Днём с неторопливыми облаками, похожими на воздушные замки, а ночью — со всею Вселенной и месяцем — в придачу. И вместо запаха бензина – тончайший аромат цветущей яблони, а вместо троллейбусов — пчелиный гул.
— А книжки? — в волнении спросила Даша, — Книжки мы возьмём с собой?
— Сколько душе угодно! Нам только их и брать. Вещей у нас мало…
— А у тебя есть хоть одна фотография этой дачи? Покажи!
Мама достала телефон, стала листать «альбом»:
— Вот, вот и вот… Видишь – это колодец, это сад, а это — сам домик.
— Ой…. — тихонько сказала Даша.
Помолчала пару минут и сказала:
— Да. Точно. Там всё сказочное. Сад – это чистая «Спящая красавица», когда там сто лет всё зарастало, а потом принц с мечом прорубался сквозь эти джунгли. В колодце за это время уже точно завелось какое-нибудь чудовище. А домик…
— Ну… — подтолкнула мама.
— Помнишь мы смотрели фильм с Чарли Чаплином «Новые времена»? Там его подруга купила «Дом мечты», где всё падало, рассыпалось и разваливалось…
— Ну что ж, — сказала мама, — Так мы нашу виллу и назовём. У неё же должно быть имя. Пусть будет «Чаплинка». В принципе ничего страшного – надо только приложить руки.
— Чьи руки? Наши с тобой? Мне кажется, тут нужны мужские руки…
— Где же мы их возьмём?… — задумчиво сказала мама, — Будем думать, что наши тоже на что-нибудь годятся. Зато там вокруг лес, и озеро…
— Ты уже говорила. Озеро тоже как в «Новых временах», когда Чарли Чаплин бухнулся в лужу?
…Мама везла сумку на колесиках с вещами, в другой руке тащила ещё одну сумку – с продуктами. Даша тоже нагрузилась и – книжки, и фотоаппарат, и прочие её сокровища, которые непременно нужно было взять с собой.
Они свернули с широкой дороги – посредине её зеленели узкие островки травы и золотились одуванчики – и пошли по дороге узкой. Прямо к лесу. Даше хотелось, чтобы они шли до самого конца, чтобы их дача оказалась самая близкая к лесу, и она такой и оказалась.
— Вот, — сказала мама, уверенно, по-хозяйски уже, открывая деревянную калитку, — Заходи, осматривай наши владения.
Вот и домик. Мама отперла небольшую дверь, дощатую, выкрашенную зелёной краской. Она еще блестела. Может быть, еще недавно хозяева не хотели продавать дом, а может быть, решили немного обновить его, придать ему более товарный вид – так старому псу, перед тем, как вывести его на рынок, надевают новый ошейник.
— Мам, а кто тут жил раньше? Эта бедная старушка…
— Да. Я тебе говорила. Она умерла. А потом наследником стал ее внук.
Внук продал Лиде дачу вместе со всем, что тут было. Ему самому не было нужно это барахло. И в доме все осталось как было при той старушке. Маленькая застеклённая веранда. Тут стоял узкий диванчик – взрослому человеку не поспать, только посидеть. Комод с запертыми ящиками. Раковина и столик, на котором стояла электрическая плитка на две конфорки. Висели занавесочки из дешёвого белого тюля. Так, чепуха, превращающая солнечные лучи в кружевную тень. Над раковиной висело вафельное полотенце. В мыльнице лежал зелёный обмылок с пенными разводами, будто его захлестнуло морской волной.
И нехитрая посуда была на месте – ложки-плошки, поварешки.
Мама открыла двери в единственную комнату. Узкая железная кровать – спинки – будто железные кулаки стиснули перекладину. Кресло с деревянными ручками, покрытое вязаной синей накидкой, окно – в сад.
— Нравится? — спросила мама.
Даша пока ещё настороженно пожала плечами.
— Ты будешь вещи сейчас разбирать? — спросила мама, — Ну, иди, погуляй пока, осмотрись. Я начну тут обживаться и что-нибудь приготовлю нам на обед. Да, там колодец есть, так что ты поострожнее, смотри.
Даша вышла и подставила лицо солнцу. Оно было такое жаркое, ласковое, то же, что и в городе, точно она и не уезжала никуда. Даша пошла осматриваться.
Лида включила чайник. Он выждал несколько секунд, а потом заворчал так тихо и уютно, начиная нагреваться. Лида вспомнила дом, как по утрам она собиралась на работу. Первое – выбраться из постели и включить чайник. И полежать в полной ещё темноте, глядя на его оранжевый огонёк, слушая скрипучую нехитрую песенку. Несколько блаженных минут, перед тем как встать, заварить кружку крепкого кофе, начать день, который ещё ночь.
Лида открыла дверь в сад, крикнула:
— Дашка, обедать!
Вечером они сидели на крыльце, ели мороженое, политое вишнёвым вареньем. И наслаждались закатом. В саду сразу стало свежо, не просто прохладно, а потянуло зимой, недавно стаявшим снегом. И в этом влажном холодном воздухе особенно сильными стали запахи – всех трав, всех цветов. Тюльпанов, уже сложивших, замкнувших на замок свои чаши, и нежный сладкий запах нарциссов, и головокружительное – откуда-то донеслось – дыхание черёмухи.
— Цветёт черёмуха к похолоданию, — сказала мама строчку, наверное, из каких-то старых стихов, и добавила, — Моя бабушка всегда так говорила.
— А волки тут водятся? — шёпотом спросила Даша.
— Нет, — сказала мама, — Моя подруга, путешественница рассказывала, что их тут практически не осталось. Она видела только одного, худющего волчонка- тинейджера. Ходила послушать, как он поёт на луну.
— Но ведь где-то у него мама — раз он подросток, — резонно возразила Даша, — А значит. И папа имеется. И братья с сёстрами, скорее всего.
Мама потрепала её по голове, взъерошила лёгкие светлые завитки:
— Волчонок ты мой, а пойдём-ка и мы с тобой спать. Я от этого свежего воздуха как пьяная.
На скорую руку рождались традиции этого их летнего дома. Умыться из рукомойника в саду, почистить зубы. Мама постелила Даше на диванчике, на том самом, что стоял на веранде. Зажгла светильник.
Даша вздрогнула:
— Теперь для всего, что там – мы как на освещённой витрине. И даже если кто-то еще не знал, что мы здесь – теперь знает. Лес знает.