Я всё занимаюсь идиотским для кого-то занятием: копаюсь у себя в душе, почему у меня слёзы от иного стихотворения. Я их массу перечитываю. Но ничто-ничто меня не волнует. А вот это – Марка Некрасовского – пробило.
День был такой погожий
Не умирать бы, а жить.
Телом своим прохожий
Младенца успел закрыть.
.
Плотью своей и кожей
Осколки сумел сдержать.
День был такой погожий
Не хочется умирать.
.
Миной лежит убитый.
Рядом убитая мать.
С властью теперь вы квиты –
Не будете «бунтовать».
.
Нас не поймёт европеец –
Что же мы за страна?
Надрывно плачет младенец.
Жизнь его спасена.
2014
Это когда власть в Донецке была ещё украинская, а восставших против запрета русского языка власть стала убивать.
Опыт у меня огромный. Потому я, как только задался вопросом, почему слёзы накатили (а накатили они в самом конце), - я сразу понял: это последнее, что осознаёт тот кто ранен, ещё не умер, и только что и способен это осознавать последние свои мысли. А те не о себе, раненом. Такое бывает. Узнал из одного рассказа о Донбассе. Мысль первая, что прохожий закрыл телом младенца. Мать не могла уже – была убита на секунду раньше. Прохожий, видно, жив, ранен второй миной («Плотью своей и кожей / Осколки сумел сдержать»), и просто придавил младенца, отчего тот и заплакал. Почему я так думаю? Потому что, похоже, «Миной лежит убитый» это не он, ибо с новой строчки. Этот убит первой миной одновременно с матерью младенца, и, наверно, ею же, первой, ранен повествователь. И этот повествователь, - понял я в итоге (а сперва было недопонятно), - одержим философствованием из-за умирания. Он входит в интерес власти, почему б действительно, не отменить Верховной Раде 23 февраля 2014 года (на следующий день после переворота) закон о русском языке как региональном («Не будете «бунтовать»»). Ведь действительно бунт – не подчиниться Верховной Раде. У неё ж – власть и сила. Но народ источник власти, и убитая его часть в самом деле расквиталась с Верховной Радой, смертью доказав свой приоритет. Радикальнейшим образом не подчинившись.
Вот такой, рассуждающий, умирающий повествователь. От шока ему ничто не болит, и он может рассуждать. Вернул его к реальности плач полупридушенного младенца. Противоположности (смерть повествователя и жизнь младенца) столкнулись. Что и рождает катарсис. Осознаваемая его часть – слёзы.
Всё случившееся с повествователем как бы предпоняв своим подсознанием (а сознанием, значит, недопоняв), я и был этим подсознанием послан в слезливость.
Всё стало на своё место. И – можно стало отчитаться перед читателем.
19 декабря 2022 г.
