Санька, моя младшенькая сестричка, с глазками словно пуговки, с детства тащила домой что ни попадя. Так считают мама и папа. Однажды Санька спросила меня, считаю ли я так же ее коллекции мусором. Честно, я не знал, как ответить, чтобы не обидеть. И уклончиво сказал, что кое-какие вещички мне нравятся, но другие – не очень-то. Тогда она ответила достаточно по-взрослому.
- У каждой вещицы есть своя история, – сказала она. И добавила, что будет жалко что-то выбрасывать.
Но таково было наставление отца. Он позволил оставить сестре только самые любимые находки. А чтобы подбодрить, обещал выделить место на чердаке и собрать там музей имени Александры Курагиной. Сказано – сделано.
Спустя неделю на двери чердака красовалась позолоченная табличка с обещанной надписью. Внутри уже горел свет. Папа подготовил деревянные ящики из-под овощей, как постаменты для Сашиных экспонатов.
К вечеру на нас уже смотрели фигурки гуттаперчевых мальчика и девочки, солдата с ружьем, одного клоуна и балерины. Ровно пять штук. Балерине был выделен центр и целых два ящика. При свете она действительно выглядела красиво и слегка поблескивала.
Этим же вечером Санька выпросила ночевку на чердаке. Взамен пообещала, что как следует вычистит перед сном зубы и даже сходила в душ. Затем забежала в комнату, сняла с кровати матрас и потащилась с ним наверх.
В тот вечер мы видели Сашку в последний раз. Милиция больше года допрашивала нас, изнуряя и без того огорошенных трагедией мать и отца. Завели дело, которое не закрыли до сих пор.
Родителей вскоре переселили в новое жилье. Отец с возрастом полысел, мамины волосы поседели, но все также пышны и вкусно пахнут. Я женился, обзавелся семьей и переехал в дальний район города.
Все это время я скучаю по Сашеньке и какое-то внутреннее желание то и дело тянет меня к старому дому. Оно то пропадает, то разгорается вновь.
Сегодняшнее утро было самым невыносимым. К вечеру, трясясь не пойми от чего, я вышел из офиса, сел в свою Камри и поехал на старый адрес.
Покачиваясь по ухабистой сельской дороге, я доехал и сходу опознал наш дом. Покосившийся, с заросшей мхом крышей и посеревшими досками, он выглядел как старый добрый приятель, на долгое время пропавший из виду.
Калитка оказалась не заперта. В окне мигал тусклый свет. Я поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Спустя мгновение на меня смотрело лицо полусумасшедшей старухи, которая пригласила войти. Повинуясь тому же чувству, что не отпускало весь день, я вошел и по указанию женщины присел на единственный табурет в большом пыльном зале. В углу лежал знакомый матрас. Женщина тарахтела без умолку, но собирать ее слова в смысл было без особого толка. Я лишь спросил, есть ли что на чердаке. Она неестественно и быстро закивала, рукой подманивая меня пойти за ней. Я взял со стола свечу и, скрипя половицами, добрел до ступенек.
На двери чердака висела все та же, но уже потемневшая табличка. Смахивая с лица паутину, продвинулся в узкий проем и, сделав еще пару шагов, очутился в том самом дне. Передо мной стояли куколки из нашего с Сашенькой детства. Бабка что-то нашептывала, но я, сквозь яркий огонь свечи, со страхом вглядывался в прошлое.
Все куклы стояли как было. Я водил по ним взглядом. Бабка громко замычала и понеслась вон. Казалось, что сердце вот-вот выскочит наружу. А я все смотрел. Вот тот самый мальчик. Рядом с ним девочка. В центре балерина… солдат… клоун. Вдруг дыхание остановилось, душа будто бы провалилась, стук сердца врезался в уши. Я хотел было закричать, но не смог. На шестом постаменте сидела девочка с глазками, словно пуговки, а в своей ручонке держала малюсенькую зубную щетку.