— Я вот зачем вас тут всех собрал? — поинтересовался заместитель руководителя по работе с пост-доками Пекинского университета Фан Дэшань. Сверкнув поросячьими глазками за чуть запотевшими стеклами очков, он обвел взглядом сидевший за столами актив.
— Хрен знает, — буркнул по-русски я, ковыряясь в мобильном телефоне. В активе состояло шестеро китайских пост-доков и я. В активе позарез нужен был иностранец, а я — единственный из всех зарубежных пост-доков говорил на языке Ли Бо и Конфуция, и потому моя участь была предрешена еще до моего приезда в Пекин.
— Приближается Новый Год, - многозначительно произнес Фан Дэшань. – Надо организовать выступление самодеятельности. Кое-каких актеров мы пригласим, деньги выделены, - сказано это было таким тоном, что ни у кого не возникло сомнений, что как минимум половину выделенных средств оказалась в кармане у Фан Дэшаня, - но надо показать, на что МЫ способны. Возможно, на представлении будет присутствовать кто-нибудь из ректората. Ты петь умеешь? - он посмотрел на меня.
Я уже был готов к этому заходу. «Катюша» с «Подмосковными вечерами» - это пожизненный крест в Китае для всякого, у кого русский – родной язык.
Умею ли я петь? А то как же! Ну а то, что один мой друг говорил, что с моим голосом можно только из кабинки общественного сортира кричать «Занято!» - просто наветы завистника. Главное ведь громко, и от души, верно? Ну а то, что представители ректората погибнут от акустического удара – ну так искусство требует жертв.
— Я готов спеть «Подмосковные вечера», - со вздохом произнес я.
Напрасно я так быстро сдался без боя. Фань Дэшань, обрадованный моей покладистостью, решил развить успех и двинулся в наступление.
— Одной песни мало, - откинулся в кресле он.
«Хочешь, чтобы я сплясал краковяк?», - подумал я.
— Надо нам спеть что-то вместе, - развел мысль Фань Дэшань, - Чтобы на сцене был и ты, как представитель иностранных пост-доков, и мы. Какую-нибудь известную песню.
Моя память услужливо изрыгнула образ зажигалки, которую я когда-то получил в подарок от девушки, ездившей в Китай. На зажигалке улыбался пухлощекий Мао, а когда откидывалась крышка, начинала играть мелодия песни «Алеет восток», по сути дела, заменявшая китайцам во время Культурной революции официальный гимн.
— Давайте споем «Алеет восток», - предложил я.
«Кто сюда пустил этого идиота?», - мелькнуло на лицах китайского актива, но вслух никто ничего не сказал.
Так получилось, что за все репетиции, которые у нас были, мы так ни разу не исполнили «Алеет восток». Я полагал, что китайцы текст знают, ну а я, когда они запоют, просто буду раскрывать рот или мычать.
Жареным запахло минут за десять до выступления, когда ко мне подошел глава актива пост-доков Сун Хуа с пачкой бумаги. Один из листов он сунул мне.
— Это текст песни «Алеет восток», - пояснил он, — остальное, — Сун Хуа потряс бумагой — я раздам другим. Вчера вечером оказалось, никто слов не знает. Ну, кроме Лю Мэй, но она профессионально занимается вокалом.
— Фонограмма хотя бы есть? - вздохнул я.
— Да, я уже скачал файл и отдал звуковику.
Ну как так? Китайцы не знают слов песни «Алеет восток»! Впрочем, а я чем лучше? Я что, знаю слова «Катюши»? Не-а. Только первые строчки да и то в детсадовском переделанном варианте, в котором расцветали веники в подвале и Катюша пуляется в немцев колбасой.
«Подмосковные вечера» я спел на ура. Ну как на ура? Ни у кого в зале кровь из ушей не брызнула - уже неплохо. Мне даже хлопали. В аплодисментах явно чувствовалось облегчение и радость от того, что я, наконец, ухожу со сцены.
«Алеет восток» стоял последним номером. Гвоздь программы, чо. На подгибающихся ногах мы вышли на сцену, сжимая в потных пальцах листы со словами. Зазвучала музыка. По спине пробежал холодок. То, что лилось из динамиков, достаточно сильно отличалось от мелодии зажигалки. Я глянул на лица других исполнителей. На них явно читалась неменьшая растерянность. «Наверное, вступление», - успокоил себя я. Вступление затянулось. Музыка лилась уже секунд пятнадцать, а мы молчали и точили лыбы в зал.
— «Дунфан хун» (Алеет восток), - серебряным колокольчиком зазвенел голос Лю Мэй, решившей взять на себя рычаги управления. Пропев первую строчку, она ощутимо двинула меня в бок острым локотком.
— «Тайян шэн» (Взошло солнце), - проблеял в микрофон я. Ну не бросать же девушку одну.
— «Чжунго чу ляо гэ Мао Цзэдун» (В Китае родился Мао Цзэдун), — будто бы в ответ нам громыхнул тысячеголосый хор из динамиков, в котором потонули наши робкие голоса.
«Сун Хуа, балбесина такая, ты даже не проверил файл, прежде чем отдать его звуковику. Вместо минусовки-мелодии ты качнул всю песню», - подумал я. Я посмотрел на Сун Хуа. Его лик напоминал каменную маску. Видимо именно с такими лицами коммунисты шли на допрос в застенках гоминьдана. Некоторые из постдоков даже убрали микрофоны от ртов. Зачем петь, если хор НОАК на записи и так прекрасно справляется.
Первый куплет подошел к концу, начался проигрыш. И тут Сун Хуа, вопреки всему: мелодии, здравому смыслу, перескочив второй куплет, надрывно и крайне немузыкально заорал в микрофон сразу третий куплет. Глаза бедолаги были плотно зажмурены:
— «Гунчаньдан сян тайян, чжао дао нали нали лян!» (Компартия словно солнце – приносит свет всюду, где сияет) – ревел белугой Сун Хуа.
Звуковик, наконец, поняв, что происходит нечто неладное, начал убавлять звук. Я посмотрел по сторонам и поковырял микрофоном в ухе. Потоптавшись еще чуть-чуть на сцене, мы поплелись прочь. Кто куда. Лично я – ловить такси, чтобы доехать до ресторана "Пушкин" и отпраздновать Новый год.
Как говорится, «требуйте долива после отстоя». Долив случился в следующем году, когда мы на пару с французом на аналогичном вечере самодеятельности исполнили «Марсельезу», пробив очередное дно. Но это уже совсем другая история.
