Слишком много слов, философствование, высокопарность и высокомерие - в чем можно обвинить прозу Максима Горького? Анализ рассказа Горького “О первой любви”.
Сюжет занимателен и интересен, персонажи живые (это автобиографический текст, какими еще им быть?), история хорошая, идея четкая, ясная - если не проговорю это, буду несправедливым читателем. Писателям-философам в принципе обычно нечего предъявлять за идеи, все их тексты бывают подчинены однажды заранее выбранным идеалам, и все мои читательские вопросы сводятся к стилю. Главная проблема текста - избыточность. Предложения раздуты донельзя, куча слов, и поначалу создавалось чувство, что автору платят за количество знаков. Цитата:
“- Ой, Ольга!
По судорожному движению его руки мне показалось, что его ущипнули за ту часть тела, о которой не принято говорить, - очевидно, потому, что она помещается несколько ниже спины.”
Итак, жена ущипнула мужа. Еще на моменте “его ущипнули” самый проницательный догадается, что ущипнули за зад. На словах “ущипнули за ту часть тела, о которой не принято говорить” даже самый пуританский читатель уже поймет, о чем идет речь. Но автор не останавливается и продолжает для самых (для кого вообще?) “его ущипнули за ту часть тела, о которой не принято говорить, - очевидно, потому, что она помещается несколько ниже спины”. Спасибо, Алексей Максимович, что разжевали для тех, кто не понял, и добавили себе еще 57 знаков в оплату.
Такой избыточности много в мелочах. Вот, в комнате находятся трое: юноша, женщина и ее муж. Муж такой бородатый, что нам постоянно повторяют об этом, и при каждом его упоминании в тексте говорят о его бороде. И вот, этот муж закурил. Как нам об этом сообщают?
“окуривая бороду свою дымом папиросы”
Что? Кому нужно слово “свою”? Рассказчик - безбородый юноша, рядом с ним тоже безбородая (ведь так?) женщина, и закуривает единственный бородатый человек в комнате. И дымом папиросы он окуривает непременно свою бороду, чтобы мы вдруг ненароком не подумали, что в комнату вошел какой-то другой бородач, и персонаж подошел к нему и дыхнул дымом тому в лицо. На этом этапе я уже не в шутку, а всерьез задумалась об оплате за количество знаков, посмотрела дату написания, и это 1922! Горькому за 50! Вряд ли к этому моменту он настолько нуждался в деньгах, что искусственно раздувал тексты. И, да, тогда у меня вопросы к редакторам, которые, наверное, к 1922 году уже настолько трепетали перед авторитетом Горького, что никак его не правили. Но сам он ведь к тому моменту уже серьезный и опытный писатель. Писатель, который учит других, дает советы, своего рода эксперт.
Избыточность может быть приемом. Когда у этого есть цель. Ну, например, когда это характеристика многословного персонажа или рассказчика, когда в этом есть замысел. Этот же рассказ из серии автобиографических, то есть это могло бы быть частью характеристики “себя” юного. Если бы была стилизация под дневниковые записи, и стиль менялся с годами, от записки к записке. Но в тексте есть четкие слова “Тридцать лет тому назад было это…” - то есть это не репортаж, а ретроспектива. Это пятидесятилетний рассказчик вспоминает себя двадцатилетним, и вся авторская речь - это речь его взрослого, но не его юного. И если это просто авторский стиль, если это речевая характеристика не персонажа, не рассказчика, а самого Алексея Пешкова, то считайте, что мне просто не нравится его стиль. Мне не нравится стиль высоколобого мудреца, который придает значимости своим словам, добавляя их побольше, распыляя тут и там притяжательные местоимения и путая слова инверсиями. “бороду свою”, “муж ее”, “в бороде его”, “дочь ее”, “образцы эпистолярной литературы своей” - когда пишешь слова свои интонациями проповедческими.
В тексте много противоречий, больше, чем должно быть в тексте серьезного и уважаемого автора. Вот, в одном абзаце рассказчик говорит:
“Знакомые великодушно рассказывали мне потрясающие мрачные легенды о семейном быте моем, а я был прямодушен, груб и предупреждал творцов легенд:
- Я буду бить вас.”
Это характеризует его одним образом. Читатель понял, закрепил. И тут же, через абзац он утверждает: “От крупных скандалов меня удерживало то, что на ходу жизни я выучился относиться к людям терпимо, не теряя, однако, ни душевного интереса, ни уважения к ним”.
Ладно, может быть, речь идет о разных вещах: угрожать не значит побить, и крупных скандалов не было? Но для кого тогда страницей ранее описывалось, как он трепал уши тому, кто не так общался с его любимой. Это не скандал? “Я делал это порою недостаточно сдержанно” говорит рассказчик и описывает, как этим был возмущен сам обладатель потрепанных ушей.
Вот еще противоречие. Рассказчик иронизирует над прагматичностью своего соперника, выставляет его тягу к рациональным речам как нечто комичное:
“- Подвоз пищевой кашицы из желудка клеткам организма требует абсолютного покоя”.
Хорошо, значит должно быть противопоставление рассказчика и его соперника, где один научный рациональный прагматик, а другой видимо нет. Раз именно это его раздражает в сопернике. Но в речи этого рассказчика звучит:
“Это оттолкнуло ее навсегда от косвенной помощи делу умножения людей, - о ее прямом участии в этом деле свидетельствовала дочь ее”.
То есть своей прагматичной речи персонаж не замечает? Эта фраза сама по себе мне очень нравится, но она употреблена тем, кто старается показать себя юным романтиком, кто иронизирует над взрослым прагматиком и его речью. Такую фразу и должен говорить прагматик - из-за синтаксической конструкции, из-за подбора лексики “косвенная помощь делу умножения людей”. Автор придумал хорошую фразу, но не нашел решимости отказаться от нее ради сохранения образа персонажа.
Я бы подумала, что у нас тут недостоверный рассказчик, который говорит про себя одним образом, а поступает другим. Не любит прагматика, но сам оказывается им; утверждает, что не закатывал скандалов, хотя проговаривается, что они все-таки были. Я бы подумала, что это так, если бы не было установки на то, что Горький и есть этот рассказчик. То есть сам Горький врунишка? Как все-таки понять: это проделки автора, который выстраивает речь недостоверного рассказчика, или ошибки автора, который не углядел этих противоречий?
Горький приводит этот рассказ к серьезной и вполне закономерной для себя морали: “Для меня жизнь была серьезной задачей, я слишком много видел, думал и жил в непрерывной тревоге. В душе моей нестройным хором кричали вопросы, чуждые духу этой славной женщины”. И рассказчик показывает себя, и автор показывает рассказчика глубоким философом, мудрым и объективным, который думает о судьбах несчастных людей и который разрывает связь с любимым человеком из-за идеалов. Стал бы Максим Горький в 1922 году писать автобиографический рассказ с недостоверным рассказчиком (выставляя его не в лучшем свете), называть его своим именем и приводить его к хорошему для себя настоящего глубокому философскому выводу? Я думаю, нет. История о первой любви Горького - избыточный текст с кучей “многословности неуместной его”, полный противоречий в плохом смысле этого слова, ведущий к выводу, который подчинен философии самого писателя. Эта история никак не стала историей о моей любви к Горькому. Может быть, когда-нибудь в другой раз получится.