Вы представляете! Куда денется вся наша критика Церкви, если мы только примерим на себя этот мудрый совет? Толкиен как бы говорит сыну: не ищи святых (ни прихожан, ни пастырей). Не гонись за духовными удовольствиями. Святые, конечно, есть. Но они сами тебя найдут со временем. Ты же ищи не духовных сладостей, а ищи Христа, благоволившего не отделять Себя от грешников. И там, где эстетический вкус твой оскорблен, быстрее и вернее может быть познано присутствие Того, ради Кого, собственно, и нужно ходить в храм. Фальшивая нота с хоров, «зажеванное» чтецом шестопсалмие, толкотня или, наоборот, странная пустота в храме способны отшелушить от души второстепенное и выявить главное. Таков путь.
Но это, конечно, путь не для всех. Это не широкая дорога и не сеть, ловящая многих. Это удочка, цепляющая всего по одной рыбе. Здесь есть незаметный героизм и тайный подвиг. Здесь много ума, которого так не хватает. И, возможно, один такой человек, доросший до поиска подобной зрелой веры, способен будет потом помочь многим. Слова Христа, обращенные к Петру, могут со временем отнестись и к этому мудрому искателю благодати: И ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих (Лук. 22: 32).
О том же самом, о парадоксальности выбора, пишет и митрополит Антоний (Блум), цитируя одну из новелл «Декамерона». Там некий еврей соглашался креститься только после посещения Рима. А Рим тогда утопал в грехе и роскоши, и друг еврея, христианин, решил, что крещение при таких условиях невозможно. Но еврей съездил в Рим, присмотрелся, подумал, вернулся и сказал: «Крещусь». «Но как? Почему? Что же ты видел?» «Я, — говорит, — видел множество врагов церкви среди духовенства, а папа, судя по всему, — главный враг. Но если вы, христиане, при таком духовном начальстве не исчезли, но, напротив, умножаетесь в числе, то это значит, что с вами пребывает, несомненно, истинный Бог! Поэтому я крещусь!» Вот такая сверхлогика. И пусть мы в основной массе на такое парадоксальное и глубокое мышление не способны, нам не запрещено знакомиться с мыслями тех, кто душой и умом сильнее нас, глубже, чем мы.
Нравится – не нравится; хочу – не хочу; буду – не буду. Детский лепет какой-то. И пусть бы это касалось одежды или еды. Нет. Это Бога касается! Хочу – не хочу. Верю – не верю. Поклонение Богу должно быть лишено избыточной сентиментальности. Это суровое и необходимое занятие. Его необходимость подобна дыханию и приему пищи. Нужно ходить в церковь так же, как нужно регулярно мыться, чистить зубы, подметать пол и покупать хлеб. И нет никаких отговорок, к которым следовало бы приклонить ухо. Нет ни одной. Чем тоньше, правда, у человека душевная организация, тем тяжелее ему может быть в храме. Профессор консерватории может страдать от некоторых звуков с хора. Знаток иконописи может быть оскорблен росписью. Богослов или историк будет морщиться от проповеди. Но это нужно преодолеть. Вот чудный Льюис (друг Толкиена) пишет о своем снобизме: «Мне очень не нравились их гимны, которые я считал третьесортными стихами, положенными на четырехсортную музыку. Но со временем я увидел их главное достоинство… Я понял, что гимны с самоотречением и пользой для своей души поет сидящий по соседству со мной престарелый святой в калошах. А потом я понял еще одно: я не достоин мыть ему калоши. Подобные открытия выводят человека из состояния горделивого одиночества»
Церковь жива. Жива Тем, Кто воскрес из мертвых. И Церковь полна святых. Остальное – детали. И нет никакого извинения тем, кто составляет себе текст разводного письма с Церковью; кто ищет аргументы в пользу своего практического безбожия. Нет им извинения. Наступит День, когда лживые оправдания станут рваться, словно паутина. И до наступления этого Дня, великого и страшного, стоит потрудиться. Стоит побороться с самим собой, превозмочь лень, гордость, высокомерие и соединиться в молитве с теми, кто не ищет причин не ходить в храм, а наоборот, ищет возможности в храм прийти.
Друзья, поддержите этот канал подпиской.