«И куришь ты все беспокойно,
И тень под глазами лежит,
И зябнет походная койка,
И черная птица кружит».
(Ю.Визбор, песня из кф "Июльский дождь")
1/7. Просмотр не по назначению
В номинации «Мимо современного зрителя» этот фильм безусловный лидер.
«...Ощущение, что Марлен Хуциев снимал фильм вовсе не для зрителей того времени. Снимал, как будто для того, чтоб мы через 54 года могли посмотреть на живые улицы, дома, прохожих. На живые лица людей, молодых тогда ещё ветеранов войны, молодёжь того времени. Чтоб мы сквозь много лет могли почувствовать энергетику 60-х... Камера подолгу наслаждается панорамой города, лицами людей...»<конец цитаты>.
С небольшими вариациями оценки, подобные этой, повторяются в Интернете во множестве и имеют десятки и сотни одобрений. Я даже не назову другого такого отечественного фильма, в котором главный посыл создателей полностью миновал бы сознание зрителя через полвека и который привлёк бы к себе его внимание одной лишь внешней своей стороной. Но даже если и найдётся подобный, то уступит «Июльскому дождю» в значимости посыла, которая, как показывает время, нисколько не уменьшилась.
Современникам череды разносов творческой интеллигенции, устроенных Хрущёвым за три года до премьеры фильма, финальные кадры с соседствующими Манежем и Кремлём с абсолютной определенностью скажут, о чём в фильме шла речь. А проход главной героини мимо эти двух скандальных символов эпохи к месту встречи надёжного поколения с поколением, подающим надежды, — о моральной позиции авторов.
Режиссер Марлен Хуциев и сценарист Анатолий Гребнев не предназначали свою картину для любования повседневностью (что не исключается). Её любовная линия носит служебный характер, а Лена — не главная героиня, хотя и обладает всеми её формальными признаками.
Главными героями фильмов Хуциева 60-х годов — тем они и ценны — были не индивидуальные, а коллективные герои: Поколение — в «Заставе Ильича» и Прослойка — в «Июльском дожде». А пара этих фильмов, являющаяся полным «высказыванием» режиссера — это история превращения симпатичного Поколения в малосимпатичную Прослойку на переломе эпох.
2/7. "У жизни со смертью еще не окончены счёты свои..."
Фильм «Июльский дождь» Марлен Хуциев снимал в 1964-66 гг. в дилогии со своим более ранним «поколенческим» фильмом «Застава Ильича», 1959-62 гг. Но, в отличие от первого фильма, снятого на «оттепельной» волне, второй был снят в «заморозки», на волне активной борьбы наших властей за умы «упущенного» поколения. Или, говоря конкретнее, на волне противодействия западной пропаганде, а еще конкретнее — в борьбе с влиянием «Конгресса за свободу культуры» — CCF. Снял, можно сказать, по заказу Идеологической Комиссии ЦК КПСС, созданной в «Карибский кризис», проявивший всю бесцельность наших миролюбивых заигрываний с Западом. Когда разом вылиняли, пожухли и осыпались все наши миролюбивые символы, лозунги и призывы — «Голуби Мира», «Мирные сосуществования», «Дружбы народов», «Миру - мир» и «Сто расцветающих цветов, сто школ».
Однако «заказ», как иногда случается, совпал с собственными взглядами Хуциева.
И здесь будет уместно процитировать фрагмент беседы создателей фильма «История киноначальников» с замечательным киноведом и свидетелем той эпохи, ушедшим от нас буквально за несколько дней до публикации этого текста, Арменом Николаевичем Медведевым. Слова его во многом объясняют тогдашнюю смену умонастроений небольшой части нашей творческой интеллигенции, и Марлена Хуциева в том числе.
Армен Медведев: «У нас работал на студии молодой человек, который появился через год после венгерских событий, и у него была прострелена рука. Это всё было рядом с нами. И жизнь, в общем, довольно мудро и жёстко предупреждала, что всё не будет так <хорошо>. Но, вот это ощущение эйфории — подтверждение версии, высказанной одним моим уже, к сожалению, покойным другом. Он про эти пятидесятые,.. вторую половину пятидесятых, говорил: «У нас был коммунизм, мы его просто не заметили». Потому что это <было> ощущение такого счастья во всём… Казалось, всё было лучше, всё было прекрасно, всё было замечательно в эту пору...» <конец цитаты>.
Власти недоговаривали, граждане недослушивали. В результате мимо сознания нескольких поколений наших граждан прошла целая череда боестолкновений, предвоенных кризисов и участий в войнах на чужих территориях: Советско-Японская война 1945 г; конфликт с США в Антарктиде в 1946-47 гг после Фултоновской речи Черчилля, объявившего СССР главным врагом англо-говорящего мира; подавления восстаний в Восточном блоке: Берлин 1953, Будапешт и Познань 1956; Берлинский кризис 1961, равный по накалу Карибскому и разрешившийся возведением стены между двумя Германиями; Корея, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Суэц —1950-1961, и т.д. Не то, чтобы всё это прошло совсем мимо, но — как-то фрагментарно и поверхностно, не складываясь в общую картину и без итогового вывода о том, что экзистенциальное противостояние с Западом, по большому счёту, так и не закончилось в мае 1945-го.
В целом отношение граждан к происходящему на внешнеполитическом периметре страны можно было передать застольной шуткой тех лет: «Тише, замолчите!» — кричит какой-нибудь остряк посреди веселого гама. — «Слышите?...» Гости замолкают и тревожно вслушиваются в тишину — «Что такое?» — настороженным шепотом спрашивает кто-нибудь из гостей после долгой паузы. «Опять империалисты оружием бряцают!..» — отвечает остряк. Хохот и звон посуды…
3/7. Конец оттепели
1 декабря 1962 года, когда наши ядерные ракеты по результатам договоренности Хрущёва с Кеннеди уже были вывезены с Кубы, а ядерные ракеты «наших партнеров» всё еще пребывали в боеготовности на своих местах в Турции и тамошние генералы зависли над «красной кнопкой», Никита Сергеевич с членами только что созданной Идеологической Комиссии пришел громить одно из детищ CCF — авангардистскую выставку в Манеже. Почему именно тогда? Точного ответа нет. Может быть, разведка только-только донесла о глубоком идеологическом проникновении в наши культурные «тылы», а может, по традиции «грома» дожидались.
Потом он устроил ещё два массовых публичных разноса творческой интеллигенции. Первый — 17 декабря 1962 года в «Доме приёмов» ЦК КПСС, где среди трёхсот участников главным обвиняемым фигурантом был скульптор-авангардист Эрнст Неизвестный...
...И второй — 7-8 марта 1963 года в «Свердловском зале» Кремля, рядом с Манежем, где из шестисот участников Хрущёв выбрал главным «мальчиком для битья» Андрея Вознесенского.
И хотя из текста выступлений, а вернее, выкриков Хрущёва первопричина кремлёвского разноса явно не определялась, осмелюсь предположить, что заключалась она, главным образом, в кадрах «Заставы Ильича», в которых Вознесенский со сцены Политехнического читает свой коронный «Пожар в Архитектурном» 1957 года: «… Пылайте широко, коровники в амурах, рай…клубы в рококо! ...Бутылью керосиновой взвились пять лет и зим!..». Просвещённой молодежи было известно, что в соответствии с оригиналом пылать должны были «райкомы», что Хуциев и подчеркнул смешками юных зрительниц по поводу ловкой подмены и горькой усмешкой писателя Леонида Леонова.
Осмелюсь даже предположить, что и эта самая длительная и представительная мартовская встреча с интеллигенцией была спровоцирована, главным образом, «Заставой Ильича». Накануне, в феврале в Доме Приёмов для Хрущёва был организован «семейный» просмотр кинофильма (см. воспоминания С.Хрущёва). Его показ в качестве образца идеологически вредного кино инициировал будущий главный идеолог страны Михаил Суслов, явно нацеливая партию и правительство на реорганизацию кинематографа, каковая и состоялась две недели спустя после мартовского разноса: кино в виде отдельной культурной отрасли было переведено под управление Госкомитета при Совете министров и под кураторство Идеологического отдела ЦК.
«Мы не те, которые были в клубе Петёфи, а мы те, которые помогали разгромить венгров!» - кричал Вознесенскому Никита Сергеевич, имея в виду антиправительственное восстание 1956 года в Будапеште, начавшееся с выступлений молодежного «Поэтического кружка Петёфи» с «коктейлями Молотова» («бутылями керосиновыми») и сопровождавшееся массовыми, совершенно изуверскими расправами над представителями власти. А финальное осмеяние и освистывание невразумительного, но патриотичного выступления бойца Советской Армии (возможно, одного из упомянутых А.Медведевым) при безоговорочном триумфе златоуста Вознесенского должно было особенно задеть Хрущёва.
«….Довольно! Можете сказать, что теперь уже не оттепель и не заморозки — а морозы! Да, для таких будут самые жестокие морозы!».
В мае 1957 года на встрече с руководством Союза Писателей Хрущёв уже поминал «Кружок Петёфи», который хотели бы организовать некоторые писатели, чтобы «подбить ноги» советской литературе. В ноябре 1957 года на президиуме ЦК КПСС уже обсуждались митинги и волнения в советских ВУЗах в связи с венгерскими событиями... Ещё не приобрело своего определения понятие «цветная революция», но с технологиями её организации руководство страны уже было хорошо знакомо. Приближённые Хрущёва, вспоминали, что одно только напоминание о венгерском восстании выводило его из себя.
Одним ударом по Вознесенскому Хрущёв бил и по «троянскому коню» авангардизма, и по интеллигентским кружкам, и по безыдейному кинематографу, и по Фурцевой, которая, мало того, что допустила всю эту «вольницу», так ещё и всячески способствовала популяризации крамольной молодёжной поэзии, настаивала на второй серии «Заставы Ильича» и расширенной съёмке выступления поэтов в Политехническом, налаживала каналы культурного обмена с Западом, открывала западным искусствоведам запасники с русской авангардной живописью и устраивала выставки привозной, и т.д. и т.п. Но, к сожалению, суть всех этих претензий, все сложные причинно-следственные культурно-политические связи обсуждаемых и подразумевавшихся фактов и событий — всё это тонуло в скандальной атмосфере беспорядочных выкриков и общих обвинений — как на тех «встречах», так и в дальнейших общественных обсуждениях — от чего бо́льшая часть обвиняемых и наблюдателей пребывала в неведении истинных, глубинных причин разноса и в недоумении от реакции властей на, казалось бы, вполне допустимое свободомыслие. Впрочем, как и мы до сих пор.
Позже, 21-22 мая 1963 Хрущёв устроил еще одну встречу в «Доме приемов», но уже для узкого круга кинематографистов, человек на 15-20. Собравшимся в качестве примера правильного кино продемонстрировали двухсерийный ГДРовский фильм «Русское чудо» и познакомили с создателями фильма. После награждения зарубежных кинематографистов Никита Сергеевич опять завел речь про «Заставу Ильича», и, приняв Данелию за Хуциева, объявил ему, что знает, как надо исправить фильм. Хотя и не рассказал как именно.
У киноведов принято называть среди основных претензий Хрущева к фильму бесцельность шатания героев по Москве, отказ отца главного героя помочь сыну советом и даже высказанная в хвалебной статье Виктора Некрасова благодарность Хуциеву за отсутствие в фильме классического «усатого рабочего». Но верится в это с трудом, поскольку по концентрации и величине раздражителей сцена в Политехническом ни в какое сравнение не идет с этими мелкими идеологическими огрехами. Да и какие другие сцены фильма могли заставить Хрущёва кричать про «Кружок Петёфи»?
В переснятой Хуциевым сцене отец на том же основании отказался давать совет сыну; "усатый рабочий" в новой версии не появился; чуть позже точно так же бесцельно "Прошагали по Москве" три товарища Данелии и того же Шпаликова — и всё это раздражения у Идеологической Комиссии не вызвало. А вот двадцатиминутная сцена вечера в Политехническом исчезла почти полностью.
4/7. Анти-CCF
В период работы Идеологической Комиссии с 62 по 66 год в государстве был организован фронт противодействия западной культурной интервенции. Фурцевское вольнодумное и неосмотрительное Министерство культуры было освобождено от управления кинематографом и литературой. Эти отрасли были переданы под управление вновь образованных комитетов при Совете Министров (Госкино и Госкомпечать), и в комплексе с уже отдельно существовавшим Гостелерадио и остатками Министерства культуры вошли под кураторство секторов Идеологического Отдела ЦК КПСС и общий присмотр Идеологической Комиссии. Фурцева в своем Министерстве осталась заведовать театрами, концертными организациями, цирком, библиотеками, выставками и художественной самодеятельностью, а все массовые средства просвещения и пропаганды сосредоточились в надёжных мужских руках председателей комитетов, сочетавших свои ведомственные должности с должностями в аппарате ЦК КПСС и партийной деятельностью. Здесь хочу особо обратить внимание читателя на факт расформирования Минкульта, поскольку существует широко распространённое (с подачи, вероятно, Виталия Вульфа) заблуждение о всесильном «Министре всея культуры» Фурцевой. Как видим, не «всея». А «всесилья» своего «Екатерина III» лишилась еще в октябре 1961 г., не будучи переизбранной в президиум ЦК и лишенная всех властных рычагов, включая домашнюю линию правительственной связи.
«... Даруй мне тишь твоих библиотек, твоих концертов строгие мотивы...» — с марта 1963 года это про неё.
Одним словом, перемены в культурно-политической жизни страны имели тектоническую глубину и всеохватное влияние, но также проходили мимо сознания большинства советских граждан, как и уже упомянутые события внешнеполитические, и, понятное дело, не осознаются нашими современниками.
В означенный период разрабатывалась стратегия нового для советского руководства вида войны — "ментальной". На смену устаревшим методам идеологического противодействия врагу — явной контрпропаганде и грубой цензуре — приходили современные методы "мягкой силы". "Лучшая пропаганда — её отсутствие", как говаривал разработчик этой концепции Джозеф Най.
Прямо или намеками ведущие деятели культуры и искусства получили «боевые задания». Очевидно разумный метод вовлечения без оповещения применялся и в CCF. Историк Фрэнсис Стонор Сондерс по схожему поводу писала: "Нравилось им это или нет, знали они об этом или нет, в послевоенной Европе было мало писателей, поэтов, художников, историков, ученых или критиков, чьи имена каким-либо образом не были связаны с этим тайным предприятием".
Поскольку с Хуциевым велась отдельная проработка по «Заставе Ильича», в т.ч. и на специальном собрании на киностудии Горького, то такое «задание» получил и он, и сценарист Анатолий Гребнев.
Подобные «задания» на этом временном отрезке прочитываются и в «Хищных вещах века» Стругацких (64), и в придуманной ими и многократно использованной идее «прогрессорства» — тайном влиянии на развитие цивилизаций (книги «Мира Полудня»); и в «Чего же ты хочешь?» Кочетова (69); и в «У Чёрных рыцарей» Дольд-Михайлика (64); и в «Вечном зове» Иванова (63); и в мультфильме Гамбурга «Шпионские страсти» (67); и в статье Первенцева «Куриный Бог» (63), осмеянной Бахновым в песенке «Сегодня парень в бороде, а завтра где? В НКВДе…»; и даже в целой общественной позиции таких популярных деятелей культуры, как Высоцкий. И много ещё где. Распространенный апокриф «Планов Алена Даллеса» — отголосок той же кампании.
5/7. Другой Хуциев
К съёмкам «Июльского дождя» Хуциев приступил уже не на юношеской киностудии Горького, а на «взрослом» Мосфильме, и уже в должности его штатного режиссера, в звании заслуженного деятеля искусств и дважды призёра международных фестивалей за переснятую картину «Застава Ильича». В это же время он на много лет становится секретарём правления Союза кинематографистов СССР.
Хуциев и Гребнев «задание» выполнили блестяще — на жёсткий идейный каркас наложили такой натуральный слой жизненно-парадоксальной фактуры, что она смотрится самодостаточным произведением киноискусства, особенно из 2022 года. Приёмы, по собственному признанию Гребнева, применялись бесхитростные и проверенные. Например, уход от зрительского предугадывания неожиданными поворотами в сюжете и в поведении героев. К подобным приёмам можно отнести и легкое «подмачивание» репутации положительного героя, Алика, и необязательные планы, и киноаллюзии... При этом, что касается идейного содержания, авторы нисколько не поступались собственными принципами, о чём в воспоминаниях Гребнева имеются такие свидетельства:
«Теперь признаюсь, что под неким Вадимом Брусникиным, упомянутым в «Июльском дожде», подразумевался наш друг и коллега Александр Галич. «Комбайны» же, которые он писал «днем» (в фильме, помнится, их поменяли на «Мирный атом»), — это был сценарий, ничего общего не имевший с «вечерним» занятием, песнями. Галич, смотревший нашу картину, намека не понял. <…>Днём — сценарий фильма «Государственный преступник» о наших доблестных чекистах, был у Галича и такой, а вечерами — «эти песенки». Что-то тут смущало.
Когда он пел про Колыму, меня передёргивало. Вот за этим столиком, за бутылкой хорошего коньяка, в компании столичных интеллигентов, с пачкой «Мальборо» и — в замшевом пиджаке. Что-то здесь совсем не вязалось с телогрейкой зэка. Пиджак, вероятно. Мешал пиджак.
Да и интеллигенты, надо сказать, были хороши. Эти вот бородатые физики, что с некоторых пор повадились к нам на посиделки, хлебом их не корми — дай послушать крамолу, — днём они (опять же днём) благоразумно трудились в своих секретных «ящиках» и получали свои ордена за мирный и немирный атом» <конец цитаты>.
Этими же компаниями тяготится и главная героиня, Лена. «Уйдём отсюда» произносит она несколько раз за фильм.
Насколько эти московские салоны отличаются от домашних посиделок массового советского человека, становится ясно из, казалось бы, случайной сцены визита Лены к избирателям: «…Рюмочку красненького, а потом можете нас агитировать… Дед из деревни приехал. Между прочим, знаменитый человек — депутат!..». В кругах Лены для дистанцирования от пьющих было принято выражение «бокал сухого» и никаких народных депутатов...
C периодичностью раз в несколько минут авторы подают зрителю сигналы своего основного замысла. Иногда даже длинными периодами: вот простые граждане, застыв, по-крестьянски глазеют на «иностранное» — автомобили, одежду, лица... (подобные смотрины я ещё сам в детстве застал), а Лена и Володя спешат мимо. В это время социальным этажом выше гости салона сами приобщаются к западной жизни, разучивая редкий танец «Мэдисон». В кадре проплывает страница польского журнала с названием книги Кая Мольтке «За кулисами второй мировой войны» об участии западных держав в подготовке Гитлера к нападению на СССР. За танцующими гостями на заднем плане обнаруживается трагически отрешенная фигура курящего мужа хозяйки салона, выражающая раскол жизненных интересов в семье.
Иногда сигналы подаются прямым текстом и адресно: Алик, отпев безыдейную песню Клячкина гостям «квартирника», свою программную песню поёт, обращаясь к зрителю:
Спокойно, дружище, спокойно!
И пить нам, и весело петь,
Еще в предстоящие войны
Тебе предстоит уцелеть.
Уже и рассветы проснулись,
Что к жизни тебя возвратят,
Уже изготовлены пули,
Что мимо тебя просвистят.
6/7. Агент мягкой силы.
Год 1978. Застолье у родителей, гитара... Я, шестнадцатилетний, увлечённый авторской песней и уже глубоко в неё погружённый, пытаю тридцатипятилетнюю журналистку Главной редакции учебных программ ЦТ Наталью Чернышеву о песенных кумирах её поколения. Отвечает охотно и со знанием дела. Про Галича — не помню, про Высоцкого — что-то в классическом для женщин духе, вроде «настоящий мужик», а про Визбора запомнил отчётливо — «надёга», «свой».
Вот и Хуциев поручает «надёге» Визбору переадресовать его популярную песню ободрения друга Самойло́вича всему поколению, и поменять в ней любовно-бытовые неурядицы («горе, разлуки, слёзы») на неурядицы общественного масштаба («походную койку» и «черную птицу»).
А также поручает промычать в окуджавской «Пехоте» одну строчку, способную сбить фокус с главного замысла фильма — «Всегда ты в походе». Ох, не всегда.
Нас время учило:
Живи по-походному, дверь отворя.
Товарищ мужчина,
А все же заманчива должность твоя...
М-м-м-м-м-м...
И только одно отрывает от сна:
Куда ж мы уходим,
Когда над землею бушует весна?
Всего через пару лет после премьеры фильма сам Визбор продолжит тему:
...Там, в маленьком кафе
Посредине города Берлина,
На углу двадцатого столетья,
На опасном перекрестке
Двух противоборствующих систем…
…Там, в маленьком кафе,
Ничего такого не случилось,
Просто мы по-русски говорили
И сказали старухи:
«Надо было раньше добить англичан».
7/7. Уходим..
В конце концов, Лена уходит и от этих компаний, и от возлюбленного, этим компаниям всецело принадлежащего, неубедительно восклицающего «Давай уедем куда угодно!..».
Свой финальный проход-уход она начинает от Манежа и входной башни Кремля, которые проплывают перед нами в короткой панораме как немые персонажи дилогии, соседствующие свидетели хрущёвских разносов.
Яблоко сочувствия у Лены в руках предназначено тем, к кому лежит душа, на кого можно положиться — ветеранам войны, Алику, который тоже пришел к «своим»; молодым людям, еще не определившимся в этой жизни, но пришедшим к ветеранам, а потому, подающим надежду.
Насколько действенной оказалась «мягкая сила» «Июльского дождя» и других подобных увещеваний нашего населения? Судя по результатам, ни насколько — советская интеллигенция в массе своей от западничества не отказалась, гражданское общество с властью не сблизилось, государственность страны не окрепла. Как сказал мне лет двадцать тому назад один иностранец во время нашего короткого знакомства на курорте: "Нам надо было разобщить вашу молодёжь и интеллигенцию с правительством, и мы добились этого".
Но что могло быть альтернативой нашей художественной «мягкой силе»?
В Китае, к примеру, в это же время и по этой же причине свернули свою «оттепель» — «Байхуа юньдун», и затеяли «Культурную революцию» с погромщиками — хунвейбинами и цзяофанями...
17.12.2022