Автор: Ф.Н. Козырев
Научный рецензент: академик РАН В.Н. Топоров
Посвящается светлой памяти Ираиды Серафимовны Грачевой.
Глава 1. Загадки книги Иова
Более полувека тому назад замечательный английский писатель и христианский мыслитель Г.К. Честертон остроумно заметил: «Значения «Иова» не выразишь полно, если скажешь, что это – самая занимательная из древних книг. Лучше сказать, что это – самая занимательная из книг нынешних». Воистину это было сказано «на века».
Трудно определить, что нас привлекает более всего в этой книге: захватывающий сюжет, обостренная до предела нравственная проблематика или торжествующая светоносность ее. Но, вероятно, не последнюю роль в ее притягательности играет загадочность, ибо книга Иова, подобно хорошей губке, состоит большей частью из пустот. В том смысле, что загадок в ней больше, чем ясных мест. Блаженный Иероним, переводивший книгу Иова на латинский язык, признавался, что ухватить смысл многих мест в ней было для него так же трудно, как трудно удержать человеку в руках мурену – самую скользкую рыбу: чем сильнее ее сдавливаешь, тем скорее она выскальзывает из рук.[17, стр.8] Главная ее загадка в том, как она вообще попала в канон, ибо в нравственном отношении она входит в вопиющее противоречие со всем тем, чему учит Ветхий Завет. О ее крамольности догадывались многие духовные авторитеты, как среди иудеев, так и среди христиан. М. Рижский приводит любопытное свидетельство о том, что Гамалиил Старший (знаменитый законоучитель, фарисей, учитель апостола Павла) велел замуровать арамейский перевод книги Иова в стену. [17, стр. 211] Возможно, он руководствовался теми же соображениями, по которым христианский законоучитель Федор Мопсуэтский (учитель Нестория) три века спустя объявил книгу Иова простым литературным произведением, а ее автора – тщеславным вольнодумцем, приписывавшим Иову речи, совершенно неподходящие для человека добродетельного и богобоязненного. [там же, стр. 146] Во всяком случае, среди современных комментаторов Библии не мало нашлось бы желающих подписаться под словами известного талмудиста Иоханана, сказанными по поводу речей Иова: «Если бы такое не стояло в Библии, не следовало бы этого говорить».
Но попробуем для начала как-то сгруппировать те вопросы, которые ставит перед нами книга. Во-первых, их можно разделить на историко-филологические – те, что можно адресовать историкам, этнографам и лингвистам, и этические, относящиеся к ведению философов и богословов.
Из первой группы вопросов основных два: когда и кем была написана книга.
Время написания
Ни одна из библейских книг не имеет столь широкого диапазона датировки, как книга Иова. «Нет столетия в ветхозаветной истории, к которому бы тот или иной автор не приурочивал происхождение рассматриваемой книги», – писал В. Рыбинский. Она одна из самых ранних или самая поздняя книга Ветхого Завета – таковы два крайних мнения о времени ее происхождения. Согласно Оригену, бл. Иерониму, Ефрему Сирину, Мефодию, большинству средневековых экзегетов, а также Талмуду и ряду исследователей нового времени (Михаэлис, Ян, Штир, Эбрард, Карповиц и др.), книга Иова написана в век Моисея. Согласно другому мнению, разделявшемуся Иоанном Златоустом, Григорием Богословом, а также ортодоксальными католическими и протестантскими библеистами, время написания книги – век Соломона (XI-X в. до н.э.). Среди представителей светской библейской критики преобладает мнение о послепленном происхождении книги (V-IV в. до н.э.). К этой точке зрения присоединяется и ряд православных богословов: преосв. Филарет, еп. Рижский; прот. Александр Мень и др. И все же большинство православных историков Библии двух последних веков считает наиболее вероятной датой происхождения книги XI-X вв. до н.э. – «век Соломона».
Трудность датировки книги Иова обусловлена целым набором уникальных свойств этого произведения, одно из которых – его язык. Установлено, что у книги Иова самый богатый словарь из всех библейских книг. В ней наибольшее количество слов, которые встречаются в Библии всего один раз (так наз. hapax legomena). Иногда это использовалось как аргумент в пользу её позднего происхождения. Но, с другой стороны, в ней немало религиозных терминов, оборотов и выразительных приемов, встречающихся только в Пятикнижии Моисея, что давало веское основание некоторым из упомянутых выше исследователей связывать происхождение книги Иова с эпохой Моисея. В общем, язык книги Иова составляет еще одну из ее загадок. Другая трудность связана с наличием в этом произведении комплекса внутренних противоречий, таких, к примеру, как несоответствие исторического «фона» книги ее содержанию. По множеству признаков описываемые в книге события разворачиваются в эпоху патриархов (от Авраама до переселения в Египет). Главные среди этих признаков – упоминание кеситы – металлического слитка, использовавшегося в качестве денежной меры (Иов. 42:11), отсутствие священства (Иов. 1:5), древний способ письма вырезанием букв на камне (Иов. 19:23–24). В Септуагинте и церковно-славянской Библии содержится приписка к последним стихам книги Иова, взятая из «сирской книги». В ней Иов называется «пятым от Авраама» и отождествляется с Иовавом, царствовавшим в Эдеме во времена патриархов (Быт. 36:33).
С другой стороны, религиозно-этическая проблематика и литературный стиль книги ставят ее в один ряд с произведениями совсем другого периода – времени расцвета еврейской литературы и поэзии. Недаром она как в христианском, так и в иудейском каноне включена в один раздел с книгами, приписываемыми Давиду и Соломону (Притчи, Псалтырь, Песнь песней и др.), – в раздел, называемый «учительные книги» у христиан, кетубхим – у иудеев. Она не только обнаруживает близость с ними по дидактической своей форме и языку, но совершенно совпадает с ними в отдельных и характерных пунктах вероучения. Наблюдаются многочисленные параллели между этими книгами в учении о Премудрости Божией, участвующей в творении мира (Иов. 28 – Прит. 8, 9), о преисподней (Иов. 26 – Прит. 15:11) и загробной участи человека (Иов. 7:9–10; Иов. 14:2, 12 – Пс. 143:4, 145:4; Еккл. 3:19–20; Еккл. 12:7), о власти Божией над стихиями (Иов. 38:8–11 – Пс. 103:9; Прит. 8:29) и т.п. Но наиболее очевидное сходство с произведениями, написанными в век Соломона и позже, проявляется в том, что в книге Иова полногласно звучит тема личной ответственности перед Богом и связанная с ней проблема мздовоздаяния – тема, чуждая эпохе патриархов и судей, но весьма часто встречающаяся, в той же постановке, что и в книге Иова, в учительных книгах и в книгах великих пророков. Подробнее об этом будет сказано в главе 4.
Лингвистический анализ текста не позволяет сколько-нибудь надежно утверждать, что книга Иова написана до Вавилонского плена, равно как и после него, в связи с чем сторонники допленного и послепленного происхождения книги вынуждены прибегать к косвенным и не слишком убедительным доводам для отстаивания своих позиций. Для первых главной опорой служит упоминание Иова пророком Иезекиилем в контексте, явно перекликающемся с речью Елифаза из книги Иова:
«...Если бы какая земля согрешила передо Мною, ...и Я простер на нее руку Мою, и истребил в ней хлебную опору, и послал на нее голод,... и если бы нашлись в ней сии три мужа: Ной, Даниил и Иов, – то они праведностью своею спасли бы только свои души, говорит Господь Бог. Или, если бы Я послал на эту землю лютых зверей, которые осиротили бы ее... Или, если бы Я навел на ту землю меч и сказал: «меч, пройди по земле!» и стал истреблять на ней людей и скот: то сии три мужа среди нее... не спасли бы ни сыновей, ни дочерей, а они только спаслись бы» (Иез. 14.13–18)
– Ср.:
«Во время голода избавит тебя от смерти, и на войне – от руки меча. От бича языка укроешь себя, и не убоишься опустошения, когда оно придет. Опустошению и голоду посмеешься, и зверей земли не убоишься... и увидишь, что семя твое многочисленно, и отрасли твои, как трава на земле» (Иов 5:20–22, 25)
Этот аргумент теряет, однако, силу, если предположить, что Иезекиилю была известна устно передаваемая легенда об Иове. У вторых аргументация сводится, как правило, к вполне гипотетическим соображениям о соответствии этической проблематики книги Иова послепленному развитию ветхозаветной религии. Вопрос о времени написания книги Иова остается открытым. Подробнее о нем см.: В. Рыбинский, М. Рижский, Толковая Библия.
Автор книги
Если о времени происхождения книги Иова можно, по крайности, строить догадки на тех или иных, более или менее веских основаниях, то для рассуждения об авторе книги нет просто никаких данных. Анонимность книги можно считать общепризнанной и неоспоримой, если не учитывать трех любопытных, но малоправдоподобных гипотез, согласно которым ее автором был сам Иов, Моисей или Соломон. Традиция приписывать авторство Иову идет от Григория Великого. У нас эту точку зрения поддерживал еп. Агафангел Вятский, а вслед за ним и ряд других экзегетов, в том числе А.М. Бухарев. О том, что книгу написал автор Пятикнижия, сообщает одна из древних талмудических версий, а догадку о принадлежности книги Иова перу Соломона высказывали Григорий Богослов и Иоанн Златоуст.
Помимо времени написания книги Иова и ее авторской принадлежности, исследователей Библии занимает еще целый ряд вопросов: был ли Иов историческим лицом, дошла ли до нас книга в первоначальном виде или в ней содержатся вставки позднейшего происхождения, в какой местности была написана книга, на каком языке и проч., и проч.
И все же эти вопросы, имеющие большее значение для ученого, нежели для читателя, далеко не так многочисленны, как те, что касаются непосредственно содержания книги, те, что возникают перед читателем, желающим постигнуть ее поучительный и пророческий смысл. Мы перечислим только некоторые из этих вопросов.
1. Кто такой Иов в нравственном и символическом плане? На этот счет достаточно привести изречение американского библеиста Н. Глетцера о еврейских средневековых комментаторах: «В то время, как одни рассматривают Иова как святого, другие видят в нем скептика, бунтаря против Бога, или дуалиста, или человека, которому не хватало знаний, или последователя Аристотеля, который отрицал божественный промысел, или «козла отпущения», или прототипа саббатианского мессии и т.д.». [17, стр. 146] В этот список следует добавить общепринятое православное представление об Иове как святом многострадальце, прообразе Иисуса Христа, а также мнение, высказанное в талмудическом трактате Сангедрин, согласно которому Иов был врагом Израиля, тем языческим пророком, который посоветовал фараону убивать всех новорожденных еврейских мальчиков – (Исх. 1:15–16), чтобы получить далеко не полный спектр мнений относительно личности Иова.
2. Кто победил в споре? Последний из говоривших с Иовом, Елиуй, начинает свою речь с обвинения друзей Иова – Елифаза, Вилдада и Софара – в том, что они его не разубедили:
«Я пристально смотрел на вас, и вот, никто из вас не обличает Иова и не отвечает на слова его. Не скажите: „Мы нашли мудрость: Бог опровергнет его, а не человек“» (Иов. 32:12–13)
Иными словами, друзья опровергнуть Иова не в состоянии и считают, что это под силу только Богу. Об этом же говорит сам автор книги: «Когда те три мужа перестали отвечать Иову, потому что он был прав в глазах своих...» (Иов. 32:1). Поскольку на речь Елиуя Иов просто не ответил, можно допустить, что он остался при своем мнении, переубедив трех своих друзей, т.е. выиграл спор. Рижский прямо заявляет: «Иов прекратил спор непобежденным. Скорее – победителем. Три друга замолчали, потому что им больше нечего было возразить Иову». [17, стр. 170]
С другой стороны, последняя речь Иова содержит фрагменты, указывающие на отход Иова от прежних позиций. Высказывания главы 27 настолько противоречат прежним утверждениям Иова, что большинство библейских критиков считает их позднейшей вставкой. Решительно опровергавший на протяжении всей поэмы тезис о прижизненной каре злодею, Иов в последней своей речи вдруг говорит буквально следующее:
«Вот, все вы и сами видели; и для чего вы столько пустословите? Вот, доля человеку беззаконному от Бога, и наследие, какое получают от Вседержителя притеснители. Если умножаются сыновья его, то под меч; и потомки его не насытятся хлебом... Если он наберет кучи серебра, как праха, и наготовит одежд, как брение, то он наготовит, а одеваться будет праведник, и серебро получит себе на долю беспорочный... Как воды, постигнут его ужасы; в ночи похитит его буря. Поднимет его восточный ветер, и понесет, и он быстро побежит от него. Устремится на него, и не пощадит, как бы он ни силился убежать от руки его. Всплеснут о нем руками, и посвищут над ним с места его!» (Иов. 27:12–23)
Но если считать эти слова органической частью текста, то они явно говорят о том, что друзья все-таки разубедили Иова. Заключительное раскаяние Иова подтверждает версию его поражения в споре.
3. Кто такой Елиуй? Фигура эта удивительна уже одним тем, что она не заявлена в качестве действующего лица в начале книги. Возникая неизвестно откуда в конце спора, Елиуй также внезапно исчезает, как бы передавая свою речь непосредственно Богу. Загадочен не только образ его появления и исчезновения, но и сама речь. Заявив предварительно, что он «молод летами» и неопытен в споре (Иов. 32:4–7), Елиуй изъявляет желание встать на место Бога: «Вот я, по желанию твоему, вместо Бога» (Иов.33:6), – а потом, все более распаляясь от собственной речи, доходит до того, что объявляет себя совершенством: «Потому что слова мои точно не ложь: пред тобою –совершенный в познаниях» (Иов. 36:4).
Эти странности приводят некоторых комментаторов – большей частью протестантских – к мысли о том, что в образе Елиуя перед нами является Ангел Господень, предваряющий появление Бога. У этой точки зрения есть, действительно, свои основания, среди которых и общее ощущение того, что за Елиуем стоит некая сила. При этом сторонники Елиуя-Ангела видят в его речах посылаемое Иову утешение, приправленное мягким назиданием (О. Ганнет).
В православном академическом богословии наиболее положительную оценку образа Елиуя мы находим у еп. Михаила, ректора Московской и Киевской Духовных Академий, в его «Библейской науке». Не называя прямо Елиуя посланником Божиим, еп. Михаил вместе с тем подчеркивает, что речь Елиуя служит вступлением к речи Бога и «относится к правильному разрешению предложенной проблемы». Касательно тона речи он всецело согласен с приведенным выше мнением О. Ганнета: «Речь его полна истины и утешения, не видно ни жестокого тона обличения, ни противоречий, вызванных личным оскорблением, ни гневных обвинений, ни гордости...». [16, стр. 41–43] Но вот М. Шавров в книге «Иов и друзья его» высказывает совершенно обратную и неоспоримую, на его взгляд, версию: «В новейших толкованиях на книгу Иова много гаданий относительно Елиуя; есть даже мнение, что это не человек, а Ангел, предваряющий явление Бога... Но чтобы понять личность Елиуя, нужно только представить описываемое в книге событие с теми частными подробностями, которые непременно должны быть и о которых умолчано в ней». И далее Шавров развивает гипотезу, по которой выходит, что Елиуй представитель народа. Три царя, пишет Шавров, пришли не одни. У них была свита. И когда цари замолчали, признав Иова правым, но не признавшись об этом вслух, выступил самый пылкий из слушателей и свидетелей спора. «В его голосе – целый хор голосов, заявляющий мнение большинства». Содержание речи производит на Шаврова впечатление, прямо противоположное приведенному выше. Этот выскочка, выдающий себя за пророка, переходит «от некоторой неприязненности», которую питали к Иову его друзья, к открытому гневу. «Что лежало легкой тенью на речах трех друзей, то лежит уже густой тенью на речах Елиуя. Мы говорим о самоуверенности и гордости чувства». Его слова, подобно раскатам грома, их сопровождающим, сотрясают несчастную душу страдальца и углубляют его мучения. Иов не удостаивает Елиуя ответом не потому, что Елиуй убедил его, а потому что с таким глухим к чужой боли человеком не о чем говорить.
Идея Шаврова, хотя и не освещает все неясные стороны повествования, в частности – почему Бог осудил друзей и не осудил Елиуя, но по-своему объясняет, откуда в Елиуе такая решительность суждений. Высказывая мысль о том, что устами Елиуя свое слово в споре произносит народ, Шавров очень тонко подмечает закономерность, по которой народ в своей религиозности чаще всего оказывается консервативнее и нетерпимее духовенства и богословов. В суждении о тоне и смысле речи Елиуя Шавров гораздо убедительнее своих оппонентов. На утешение эти слова, действительно, мало похожи:
«Есть ли такой человек, как Иов, который пьет глумление, как воду» (Иов. 34:7);
«Хотя ты сказал, что ты не видишь Его, но суд пред Ним, и – жди его. Но ныне, потому что гнев Его не посетил его и он не познал его во всей строгости, Иов и открыл легкомысленно уста свои и безрассудно расточает слова» (Иов. 35:14–16)
Между этими, условно говоря, крайними точками зрения на смысл и тон речей Елиуя укладывается множество как частных, так и традиционных мнений, не менее разительно отличающихся друг от друга. К примеру, А.М. Бухарев, разделяя суждение Шаврова о преобладании обвинительной тональности в речи Елиуя, не согласен видеть в ней проявление черствости. Елиуй «говорил почти то же, что и друзья Иова, то есть, что Иов не прав,.. даже он говорил более горячо против Иова... но без сердечной жесткости оскорбленного самолюбия друзей Иовлевых». [8, стр. 28]. Епископ Агафангел объясняет все особенности поведения и речи Елиуя, исходя из своеобразной мысли о том, что Елиуй был родственник Иова. Он говорил с Иовом резче и, вместе с тем, откровеннее и сердечнее потому, что лучше других трех друзей знал «благородный характер и непорочное поведение» своего родственника. [3, стр. 248] А подавляющее большинство библейских критиков считает Елиуя вымышленным персонажем – плодом воображения «ортодоксов», редактировавших первоначальный текст и вставивших в него Елиуя, чтобы высказать его устами свое отношение к богохульнику Иову и дать свои ответы на некоторые из его вопросов. [17, стр. 184]
4. Чем Бог убедил Иова? Речь Бога представляет собой самое соблазнительное место в книге Иова. Надо иметь очень много «детской веры» или очень мало совести, чтобы всерьез заявлять, будто речь эта, в том виде, как ее обычно преподносят толкователи, способна убедить кого бы то ни было и что в раскаяньи Иова, растроганного ею, ничего удивительного и неожиданного нет. Скорее можно согласиться с оценкой Аверинцева: «Последнее слово в споре принадлежит Яхве, который вместо всякого рационалистического ответа забрасывает Иова вопросами о непостижимом устройстве космического целого, не измеримого никакой человеческой мерой». [1] Или даже со словами Карла Густава Юнга: «Речи Яхве неотрефлектированно, но тем не менее явственно нацелены на одно: продемонстрировать человеку, что на стороне Демиурга чудовищный перевес в силах». [25, стр. 137] Во всяком случае, у читателя, впервые взявшего в руки книгу Иова, речь Яхве ничего кроме глубокого недоумения вызвать не может. Нравственные вопросы, поставленные Иовом, настолько остры и накал дискуссии так велик, что читатель вправе надеяться: теперь, когда на сцену является главный Виновник происходящего, Единственный знающий и причины страдания Иова, и ответы на его вопросы, он получит хоть какие-то разъяснения. Но Бог не отвечает ни на один вопрос. Создается даже впечатление, что Он осведомлен о происходившей дискуссии очень поверхностно, так режет слух Его восхищение благоразумным устройством природы после леденящих кровь картин зла и беззакония, царящих на земле, по свидетельству Иова. Как справедливо замечает Рижский, «прочитав речи Яхве, читатель неминуемо должен был задать себе главный вопрос, на который он так и не нашел ответа в книге: почему все-таки Бог, считающий нужным проявлять заботу о птенцах ворона, к людям относится совсем по-другому – жестоко и несправедливо?» Вместе с тем, на Иова появление Яхве и Его речь оказывают столь сильное действие, что он отрекается от своих слов и раскаивается «в прахе и пепле» (Иов. 42.6). Немудрено, что в светской библеистике преобладает мнение о неискренности раскаяния Иова.
5. Кто прав, друзья или Иов? Этот последний и самый важный вопрос равносилен вопросу: а о чем вообще эта книга? Какой нравственный урок мы должны из нее извлечь?
Невероятный парадокс книги Иова заключается в том, что она одинаково очевидно и осуждает, и оправдывает позиции Иова. В результате эта учительная книга – книга, призванная служить духовным назиданием простому народу, содержать ясные указания о том, как надо жить, – повергает внимательного читателя в лучшем случае в состояние моральной прострации, в худшем – сеет зерно сомнения в справедливости и милосердии Бога. Чтобы избежать голословных суждений, обратимся же, наконец, к самой этой книге и попробуем кратко проследить развитие ее сюжета и наметить основные линии спора.
«Был человек в земле Уц, имя его Иов, и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен и удалялся от зла» (Иов. 1:1). И было послано ему страшное испытание по воле Господней, чтобы отразить клевету сатаны, воздвигнутую на Иова. В один день погибли все дети Иова и его имущество, а затем и сам он был поражен проказой. И говорила Иову жена: «похули Бога», но он остался тверд в своей верности Богу и «не согрешил Иов устами своими» (Иов. 2:9–10). Тогда пришли к Иову трое его прежних друзей, и между ними завязался долгий и мучительный спор о причинах постигших Иова бедствий. Трижды по очереди друзья брали слово, и девять раз говорил Иов. В первой же речи, произнесенной Елифазом, выдвинуты основные положения соперников Иова, его бывших друзей:
а) Бог не наказывает несправедливо:
«Вспомни же, погибал ли кто невинный и где праведные бывали искореняемы?» (Иов. 4:7 – Иов. 8:3, 20; Иов.11:10–11).
б) Если Иов и не видит за собой вины, это не значит, что ее нет, ибо никто живущий не чист перед Богом:
«...человек праведнее ли Бога? И муж чище ли Творца своего? Вот, Он и слугам Своим не доверяет и в ангелах Своих усматривает недостатки: тем более – в обитающих в храминах из брения, которых основание прах, которые истребляются скорее моли» (Иов. 4:17–19).
Грех составляет коренное свойство человеческой природы (Иов. 15:14–16; Иов. 25:4–6).
в) Причина страданий, таким образом, лежит не вне человека, а в нем самом. Они – естественные следствия греховности человеческой природы:
«Так, не из праха выходит горе, и не из земли вырастает беда; но человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх» (Иов. 5:6–7).
г) Вместе с тем, сами страдания не есть исключительное зло, но используются Вседержителем во благо человеку, в назидание ему и для врачевства, так что принимать их надо с благодарностью:
«Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителева не отвергай, ибо Он причиняет раны и Сам обвязывает их; Он поражает, и Его же руки врачуют» (Иов. 5:17–18).
д) Единственный выход для Иова – признать свой грех и смиренно просить у Бога прощения:
«Но я к Богу обратился бы, предал бы дело мое Богу» (Иов. 5:8);
«Сблизься же с Ним – и будешь спокоен; чрез это придет к тебе добро. Прими из уст Его закон и положи слова Его в сердце твое. Если ты обратишься к Вседержителю, то вновь устроишься, удалишь беззаконие от шатра твоего» (Иов. 22:21–23 – Иов. 11:13–16).
Не внимая совету друзей, Иов начинает роптать на Бога. Он не видит в себе никакого греха: «Научите меня, и я замолчу; укажите, в чем я погрешил» (Иов. 6:24), а потому то, как поступил с ним Бог, считает жестоким и ничем не оправданным произволом:
«Разве я море или морское чудовище, что Ты поставил надо мною стражу?.. Если я согрешил, то что я сделаю Тебе, страж человеков!Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость?» (Иов. 7:12, 20).
«Хорошо ли для Тебя, что Ты угнетаешь, что презираешь дело рук Твоих, а на совет нечестивых посылаешь свет? Разве у Тебя плотские очи, и Ты смотришь, как смотрит человек? Разве дни Твои, как дни человека, или лета Твои, как дни мужа, что Ты ищешь порока во мне и допытываешься греха во мне, хотя знаешь, что я не беззаконник, и что некому избавить меня от руки Твоей?» (Иов. 10:3–7)
Опытное познание несправедливости, совершенной по отношению лично к нему, раскрывает Иову глаза на то, что несправедливость и зло царствуют в мире повсюду и нет наказания нечестивцам:
«Почему беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки? Дети их с ними перед лицом их, и внуки их перед глазами их. Домы их безопасны от страха, и нет жезла Божия на них. Вол их оплодотворяет, и не извергает, корова их зачинает и не выкидывает. Как стадо, выпускают они малюток своих, и дети их прыгают. Восклицают под голос тимпана и цитры и веселятся при звуках свирели. Проводят дни свои в счастье и мгновенно нисходят в преисподнюю. А между тем они говорят Богу: отойди от нас, не хотим мы знать путей Твоих! Что Вседержитель, чтобы нам служить Ему? И что пользы прибегать к Нему?» (Иов. 21:7–15)
Угнетение ими бедных и обездоленных превышает всякую мыслимую меру. Они не только отбирают у бедных имущество:
«Межи передвигают, угоняют стада и пасут у себя. У сирот уводят осла, у вдовы берут в залог вола» (Иов. 24:2–3).
Но выгоняют их из домов:
«Нагие ночуют без покрова и без одеяния на стуже; мокнут от горных дождей и, не имея убежища, жмутся к скале» (Иов. 24:7–8).
Жизнь бедных становится ничем не отличной от жизни зверей:
«Вот они, как дикие ослы в пустыне, выходят на дело свое, вставая рано на добычу; степь дает хлеб для них и для детей их» (Иов. 24:5).
Даже младенцев отбирают у матерей, голодных и измученных отягощают непосильными работами, убивают, а Бог все видит и не предпринимает ничего:
«Отторгают от сосцов сироту и с нищего берут залог; заставляют ходить нагими, без одеяния, и голодных кормят колосьями; между стенами выжимают масло оливковое, топчут в точилах и жаждут. В городе люди стонут, и душа убиваемых вопит, и Бог не воспрещает того» (Иов. 24:9–12).
Явления эти настолько известны, что незачем ссылаться на предания старины, как это делают друзья (Иов. 8:8–9; Иов. 15:17–18), достаточно послушать, что говорят люди бывалые:
«Разве вы не спрашивали у путешественников и незнакомы с их наблюдениями, что в день погибели пощажен бывает злодей, в день гнева отводится в сторону?» (Иов. 21:29–30).
В загробную жизнь Иов не верит, а тем самым и ссылка друзей на то, что дети угнетателей понесут грехи отцов (Иов. 20 и др.), теряет всякий смысл: страдания детей есть бесполезная и не достигающая своей цели кара:
«Скажешь: Бог бережет для детей его несчастье его. – Пусть воздаст Он ему самому, чтобы он это знал. Пусть его глаза увидят несчастье его, и пусть он сам пьет от гнева Вседержителева. Ибо какая ему забота до дома своего после него, когда число месяцев его кончится?» (Иов. 21:19–21).
Поскольку Бог всемогущ, вся вина за происходящее падает только на Него:
«Земля отдана в руки нечестивых; лица судей ее Он закрывает. Если не Он, то кто же?» (Иов. 9:24).
Помимо несправедливости, Бог проявляет еще и крайнюю, ничем не оправданную жестокость:
«Я был спокоен; но Он потряс меня; взял меня за шею и избил меня и поставил меня целью для Себя. Окружили меня стрельцы Его; Он рассекает внутренности мои и не щадит, пролил на землю желчь мою, пробивает во мне пролом за проломом, бежит на меня, как ратоборец. Вретище сшил я на кожу мою и в прах положил голову мою. Лицо мое побагровело от плача, и на веждах моих тень смерти, при всем том, что нет хищения в руках моих, и молитва моя чиста»
(Иов.16:12–17).
Эта жестокость тоже имеет характер всеобщности. Убивая и непорочного, и злодея, Бог находит особое удовольствие в длительной пытке непорочных:
«Все одно; поэтому я сказал, что Он губит и непорочного и виновного. Если этого поражает Он бичем вдруг, то пытке невинных посмевается» (Иов. 9:22–23).
Иов не понимает, как она может совмещаться с той заботливостью и любовью, которые отразились в творении.
«Твои руки трудились надо мною и образовали всего меня кругом, – и Ты губишь меня?» (Иов. 10:8; см. также далее Иов. 10:9–12).
У