Эта статья — рассказ о жизни рабочих морозовских казарм, собранный из публикаций газеты «Тверская правда» за 1926–1937 годы.
Морозовский городок — архитектурный комплекс, строительство которого началось в конце XIX века с постройкой «Тверской мануфактуры». В дореволюционном издании 1915 года «Волга от Твери до Астрахани» А. Батуева приводится следующий текст:
«Тверская мануфактура» – это большая фабрика или, вернее, большой фабричный городок с населением 12-15 тысяч. Шум и грохот приветствуют вас, когда вы подъезжаете сюда. Тверская губерния является центром мануфактурного производства. Но «Тверская мануфактура выделяется среди других предприятий подобного рода машинами и культурным отношением к своему рабочему населению. Рабочим даётся готовая квартира; одинокие живут в больших общих залах, а семейные – в отдельных квартирах с общей кухней на несколько семей. При фабрике имеется школа, библиотека, приют, больница, лавки, хлебопекарня, выпекающая ежегодно 200 пудов хлеба. Подростки, работающие на фабрике, должны посещать школу и заниматься 3 часа ежедневно. Производство «Тверской мануфактуры», выделывающей из хлопка ситец и коленкор, растёт с каждым годом, как и растёт всё мануфактурное дело в России.
И совсем другое описание мы встречаем в газетной статье 1932 года «Рабкоры пишут историю своей фабрики»:
Братья Морозовы сложились капиталами, и уже в 1860 году был построен первый корпус фабрики... В 70-х годах при фабрике было выстроено несколько спален…
Справедливо зовут рабочие здания спален, в которых им приходится проводить время между сменами, гробами, – описывал в своём дневнике 4 февраля 1884 года народный учитель Вахтеров. Быт спален – и точно это гробы, в которых положены не мертвецы, а живые люди. То, что показал мне сегодня Кузьма Федорович Павлов, превзошло самые мрачные мои ожидания. Это какой-то кошмар, от которого хочется проснуться. Двухэтажные здания спален битком набиты людьми. Комнаты или, как их называют, каморки разделены горизонтально тремя полками, называемыми нарами. На них без всякой подстилки, положив голову на верхнюю одежду или просто на деревянное возвышение, сплошь спят люди вперемешку мужчины, женщины, дети. Под нарами на полу лежат привезённые из деревень продукты: кислая капуста, картошка, хлеб… Когда на работу уходят одни, их место, еще теплое от лежания ушедших, занимают другие. Помещение никогда не проветривается. Воздух насыщен миазмами. Стены покрыты плесенью, хотя здания выстроены сравнительно недавно.
Работая по 13, а в предпраздничные дни по 14 часов в сутки, рабочий мало приносил своей семье в деревне. Значительную долю заработка проедали штрафы.
Интересна статья «Как питался тверской рабочий»:
Покупал продукты питания рабочий преимущественно из хозяйской харчевой лавки. «Эта лавочка, — пишет статистик местного земства В. Покровский, — очень выгодна для фабриканта и очень сильно стесняет рабочих. В ней все дороже, чем на рынке. Например, мясо на рынке, ценившееся 6 копеек, в лавке стоило 12 копеек и больше».
Но рабочий не мог обойтись без забора на книжку в счет будущего заработка, не мог прожить тем, что ему выдавала деньгами контора на руки: ведь тогда месячный заработок работника средней квалификации равнялся 9 рублям и только в предвоенные годы достиг 15—25 рублей. Пользуясь тем, что рабочие были вынуждены закупать товары в лавке, хозяева продавали им товары самого худшего качества…
Для совместного приготовления пищи рабочие обычно соединялись в артели: выходцы из одной или нескольких соседних деревень составляли общую артель. Артель за свой счет нанимала кухарку, в складчину приобретала продукты. В некоторых артелях продукты доставлялись рабочими по очереди из деревни.
«Кувшинники — это те, кто, на фабрике работая, с земли не уходил. В деревне у него с поясок полоска. На ней жена, дети его копошатся… В субботу он на колокольный звон перекрестится, в лапти переобуется, мешок за плечи — и домой, чтоб получку, спаси бог, не пропить. А в воскресенье в ночь возвращается, и в мешке у него хлеб, картошка и обязательно кувшин квасу — это чтоб в харчевой хозяйской лавке деньги не тратить…
Мясо было редким блюдом, его артель видела только в большие праздники. При этом мясо на артель не шло. Его кухарка завязывала в чистую тряпочку и опускала в посудину, где варились артельные щи. К обеду каждый сдавший мясо получал свой узелочек. В ходу был квас с хлебом, так называемая «мурцовка», пустые щи, гречневая похлебка, размазня или иначе «хухлыга».
Мурцовку готовили так: в блюдо бросали зеленый лук, растирали его с солью, потом крошили туда залежавшийся подсохший хлеб, какой всегда можно было купить по дешевке в хозяйской харчевой лавке. Все это заливали квасом, смешивали и ели. А зимой, когда зеленого луку не было, а репчатый был не по карману, просто мешали хлеб да квас и иногда заправляли для вкуса кислым молоком. Вот это называлось «тюря».
И жители в казармах, и обитатели слободки в отношении питания находились примерно в одинаковых условиях. Разница заключалась только в том, что ютившиеся по квартирам рабочие вместо содержания кухарки договаривались о приготовлении пищи с хозяйкой, которая обычно доставляла квас, капусту и соль, а всё остальное поставляли сами столующиеся».
На страницах газеты в статье «Как мы жили при царизме» (1937 г.) старые текстильщики фабрики Пролетарка рассказывают нам о суровых буднях рабочих:
... В артельных каморках ютилось по 40 человек. Спали на полатях в два этажа. В казармах вселяли по 2-3 семьи в каждую каморку. Грязь, теснота, духота, вонь… Харчи были известно какие. Утром и на ночь ломоть хлеба с солью, в обед пустые щи или мурцовка с парой луковичек, а после получки ради «праздника» – каша с постным маслом.
… Последняя забастовка вспыхнула 12 октября 1916 года. Рабочие по-прежнему жалуются на нечеловеческие условия работы: «Просим в случае заболевания рабочего не высчитывать квартирных. Не притеснять в харчевых продуктах. Просим, чтобы администрация обходилась с рабочими по-человечески, а не по-свински. По случаю дальних квартир женщин для кормления детей отпускать на 1 час.
Тяжёлому труду женщин и детей посвящены статьи: «Мы помним морозовские порядки», «Женская доля», «Без детства».
После революции ситуация в корне меняется. Внутри казарм организовываются библиотеки-передвижки, устраиваются кино-сеансы при помощи кино-передвижек, проводятся лекции с диапозитивами, выпускаются стенные и световые газеты, проводятся беседы на разные темы.
«Новый быт, новый уклад жизни проникают в тёплые, уютные общежития ткачей. Чудесную повесть можно было написать о том, как старейшая ткачиха ткацкой фабрики «Пролетарка» Яковлева организовала в своём общежитии хор «старичков». Эти «старички» – 35 кадровых рабочих фабрики – её лучшие ударники. Ценность кружка заключается не только в его бесспорных художественных достижениях. Кружковцев любят за то, что они являются энергичными общественниками. И таких кружков в общежитии текстильщиков насчитываются сотни».
... И вот теперь трудно, почти немыслимо припомнить былую тяжелую жизнь, начисто смытую волнами революционных лет. Рабочие поселки, квартира для семьи—разве это подходит на каморку, на нарах которой вповалку спала артель в 20-30 человек. Ясли, где веселятся пузатенькие, чистенькие ребятишки, столовые, где обедают отрезавшие себя от старого быта, клубы, где отдыхают стесненные жилкризисом, пионерские лагери.
Борис Полевой в статье «У ткача в гостях» (1927 г.) рассказывает о быте рабочих в морозовских казармах – 54,56, 122, 47. Каморка № 3 – семья Гердоковых. Комната № 11 – подмастерья – Елишов, Новожилов, Абрамов и др. Всего 9 чел. Казарма 122, комната 26 проживает древний ткач, Дмитрий Спиридонович Спиридонов.
Улучшается быт рабочих – в городе появляются столовые и открываются чайные, однако, многие статьи посвящены новой проблеме – борьбе с пьянством, как на производственном уровне, так и на бытовом. Например, интересна статья «Хулиганы на Пролетарке» (1927 г.):
Громадной черной тенью возвышается казарма № 122 на Пролетарке. Снаружи ничего не видно. Казарма, как казарма, как все другие. Но это казарма особенная. Она самая известная, самая популярная на Пролетарке.
В двух нижних этажах живут семейные рабочие. Там ночью абсолютная тишина…
Другое дело в третьем этаже. Здесь живут одинокие. Здесь же и известный на всю Пролетарку «Батум» – общежитие пенсионеров и безработных.
«Батум» или, как ещё называют это общежитие – «Шалман» – гнездо или рассадник хулиганства. Здесь не проходит ночи без драк, без увечий.
В «Батуме» живут преимущественно старики и человек 8-10 молодёжи. Эта молодёжь и является грозой не только казармы 122, но и всей Пролетарки. Здесь обитают матёрые хулиганы – Садиков, «Жлоба», «Фрунзе», одни имена которых наводят панику на жителей Пролетарки.
Садиков и оба Жолобовы—атаманы. Остальные—Ленька, Рыжий и другие из казармы № 122 — только подголоски их, их, так сказать войско, нижние чины. Ими Садиков и Жолобовы командуют, пользуются для подмоги. Они же вербуют новых сторонников «Шурки-резанного», вовлекают в хулиганскую банду еще не испорченную молодежь.
В заключение остановлюсь на последнем термине заголовка статьи, который впервые упоминается в публикации «Земляк», вышедшей в газете «Правда» в 1944 году. В ней Борис Полевой рассказывает о встрече с калининцем, старшим сержантом Константином Горелкиным, который до войны жил во дворе фабрики, в 70 казарме, в глагольчике. А в другом произведении Бориса Полевого мы узнаем, что означает этот термин: «Так называют калининские текстильщики — и только они — боковые коридорчики своих общежитий».
