Продолжаю публиковать главы из сказки Ремёсла, треска и поморское счастье. Сегодня третья и четвертая история про хранителей Севера, архангельских кудесников.
Маримьяна
Ангелочек Маримьяна всегда знатной портнихой слыла – следила, чтобы поморы не хуже, а то и лучше заморских купцов одевались, чтобы жёнки самолучшего фасона наряды и шляпки имели, чтоб ребёнки босиком да в ремках не бегали.
Ткани не просто на Севере давались. Сначала лён сеяли, потом пололи, осенью с корнем выдирали, семена от стеблей отделяли, вязали снопы, на ветру сушили, опосля в реке размачивали, на берегу расстилали, в овинах досушивали, там же мяли, трепали и, наконец, чесали.
Горсть трёпаного и чёсаного льна крепилась на прялку, из пряжи вытягивали и скручивали нитку, и, только намотав на веретено клубки, ткачихи приступали ткать холсты.
Всё это время Маримьяна рядом летала, подсказывала жёнкам, когда лён пора убирать, сколько и где мочить, чтобы цвет не испортить, сколько молотить и чесать, чтобы нитка получилась мягче и тоньше. И потом, когда узоры набойками наносились, когда сарафаны девушкам да клетчатые рубахи женихам шились, тоже она советы давала. Летала и всякий раз повторяла: «Не ленись, Евсевия! Поклонись, Агриппина! Лён для хозяйки – золото, с ним и старые дышат молодо!»
В тоже время жила-была в Архангельске одна девица Агния. Не ленилась, каждый вечер то пряжу пряла, то рушники вышивала. А нарядов сколько сшила – не счесть! Полный сундук преданного, а то и два. Жениха только не было, вот беда.
Маримьяна печаль Агнии разгадала и кое-что ей подсказала:
– Имя у тебя горячее, огненное! И платье нужно подстать – краше заморских да лёгонькое!
Подарила Агнии самых ярких ниток: жёлтых, красных, оранжевых. И велела осени ждать, мол, она подскажет, что вышивать.
Агния так и сделала: летом холстов наткала, а осенью в сад вышла, под яблоней села и вышивать сарафан на кокетке, в виде полуплатья принялась.
Посмотрела на золотые берёзы – желтые листья полетели по сарафану. Вскинула свой взор на красные осины и алые северные яблочки – наряд засиял таким убранством, что молодки-архангелогородки от увиденного поприкусывали языки. На зеркальную лужу взглянула – голубое кружево по нижней части подола пришила, там же и сказочные невесомые пташки вспорхнули.
Самый броский наряд получился у Агнии. Его долгие годы мастера-набойщики по памяти на дощечки переносили и девичьи сарафаны украшали.
От женихов у Агнии отбою не было, да она не форсила – ей сосед Онуфрий давненько приглянулся, за него и замуж вышла.
А кудесница Маримьяна с маленькой деревянной прялкой и сейчас прилетает на улицу Чумбарова-Лучинского посудачить с берегиней семейного очага, рядом с ней ещё кот и мальчик.
Гай
В городе Архангельске гор днём с огнём не сыскать. На Зимнем берегу сопки встречаются, в Белом море каменные острова, кое-где по губернии валуны разбросаны, но и те не большие. Тем и удивительно, что Поморье – родина горного дела в России.
У нас на Севере до сих пор легенды о губе Серебрянке на Новой Земле сохранились, откуда корабли полные трюмы серебра вывозили. И даже одна из первых серебряных монет России чеканилась в Архангельске.
С середины XVI века поморы добывали и плавили железо – железные руды у нас луговые, озерные и болотные. Почти в каждой семье были и свои «копачи» – добытчики руд, и свои кузнецы. Вот, им-то кудесник Гай и покровительствовал.
Следил Гай, чтобы кованые решётки на храмах узором не повторялись, что бы замки на сундуках и амбарах разными хитрыми ключами запирались, чтобы якоря кораблей крепко зубьями за дно цеплялись, чтобы северяне певучестью медных колоколов заслушивались.
А ещё в те былинные года знамениты были жестяные шкатулки.
И вот, прослышал про них царь батюшко Пётр I и себе в сокровищницу невиданную до селе, неповторимую безделушку пожелал, дабы по случаю голландским вельможам нос утереть.
Губернатор Голицын призвал ко двору самолучшего кузнеца, велел указ царя исполнить:
– Не посрами, Лука Тереньтич, перед царём батюшкой наш славный Архангельск!
Лука головой кивнул, а чем удивить не знал. Хорошо в это время рядом кудесник Гай пролетал, наказ услышал, как быть подсказал:
– Ступай, Лука, в Великий Устюг! Тамошние умельцы до того исхитрились – чернение по серебру в тех краях родилось.
Лука Тереньтич рассудил: «Работа да руки – надежные в людях поруки», – и в подмастерье к устюжанину поступил.
Однако, мастера никому не говорили, что подсыпают в котёл, где кипела расплавленное черневое зелье. Ни один сторонний глаз не видел таинства приготовления, а потому и мне не известен тамошний секрет узоров нанесение. Могу лишь в красках описать, какое сия красота вызывает у меня волнение.
Наносились тогда охотничьи и деревенской жизни сюжеты, а чаще народных сказок да чудеса русского Севера. Рисунки до того хороши, что вызывают сердца замирание.
Неведомо как, но выучился, вызнал Лука секрет приготовления к зиме. Вернулся домой, развёл костёр во дворе. А через час у него уже плавились да варились серебро, свинец, медь, сера и нашатырь, будто щи в котле. Возле Гай летал, песни про мороз распевал, тем самым идею для рисунка кузнецу подсказал.
Пошла такая работа, что и день мал. Мастер с окон морозные узоры снимал, да на жесть переносил.
И губернатор, и царь довольные остались. Лука Тереньтич и так-то в почёте был, а после такой работы и вовсе нарасхват стал! У нас ведь на Севере как говорят: «Коли сработал добросовестно, так и в глаза людям глядеть не совестно».
А эти морозны шкатулки среди бояр шибко ценились, и даже турецким султанам частенько дарились.
Одну такую вещицу Лука и Гаю подарил, он в ней утреннюю росу, ветры, Северное сияние и по нынешний день хранит.
Продолжение сказки здесь.
