Больше 20 лет писал художник Иванов свое главное творение — картину «Явление Христа народу». Когда выделяемый скудный пансион подходил к концу, художник вынужден был голодать, однако знаменитого мецената он угостил от всей души
Благо делатель
(история основана на реальных фактах и документах)
- Господи, Александр Андреевич, махина-то какая! - высокий, темноволосый, с окладистой бородкой человек, лет чуть больше тридцати в восхищении созерцал открывшееся перед ним полотно.
- Две с половиной сажени в высоту, Козьма Терентьевич, и три с половиной в ширину. Это по-здешним мерам, по европейским выходит пять с половиной метров на семь с половиной. Да тут не в размере главное.
Александр Андреевич был явно не доволен произведенным эффектом. В противоположность гостю был он невысок ростом, в летах, с проседью в бороде. Однако, несмотря на недовольство, на его толстых губах играла хоть и саркастическая, но приветливая улыбка. Пытаясь поправить ситуацию, в разговор включился второй гость. Был он росту среднего, на вид — лет около сорока, а лицо его украшал широкий лоб, узенькие брови, длинный, прямой нос и, конечно, еще одна традиционная русская пушистая борода.
- Я думаю, Леша, что его степенство имели ввиду не столько размер, сколько именно масштабность творения. Грандиозность замысла и размах его воплощения.
Говоривший был частым гостем в итальянской мастерской художника и поэтому имел право на дружескую фамильярность. Между тем, художник продолжал.
- Я, собственно, начинал с мала. Тому уж почти как 20 лет прошло. Я тогда на 5 году пансиона здесь был и написал сперва «Явление Христа Магдалине по воскресении» на обычном полотне.
- Как же, как же, видел, - покачал головой первый гость. - В Императорском Эрмитаже висит, глаз радует, а сердце — томит. Вылитый Микель-Анджело.
- Меня за нее Академия членом признала, - с гордостью сказал художник, - а Общество поощрения художников два года пансиона добавило. Вот я на те деньги и решил «Мессию» написать. Как апостол Иоанн говорит: «Се агнец Божий». Купил тогда холст и приступил к трудам. Но и этот пансион через два года кончился и остался я опять совсем без средств. Предлагали мне тогда копии делать с отличных живописцев, да в Россию отсылать, да я не взялся. Работа сложная, каждую картину по полгода можно было писать, а платить обещали по 600 скудо за холст.
- Это, стало быть, 900 рублей серебром. Не густо.
- Хвала Всевышнему, посетил тогда мою убогую мастерскую Его Величество Наследник Цесаревич и остался картиною чрезвычайно доволен. Тогда-то бывший с Цесаревичем Василий Андреевич Жуковский и истребовал мне еще содержания на три года. А я Его Величеству несколько акварелей нарисовал, очень недурных, смею заверить. Тогда же ко мне. по рекомендации Василия Андреевича как раз Николай Васильевич Гоголь заглянул. Посмотрел, и говорит: «Это у вас, многолюбимый мой Александр Андреевич, не картина, а великий труд». Так сказал, и перекрестил полотно. «Бог, - говорит, - в помощь вам в трудах ваших, не унывайте, бодритесь, благословение святое да пребудет над вашей кистью и картина ваша будет кончена со славою. От всей души желаю». Он с тех пор часто заходил, советы давал. Позировал даже. Вот взгляните.
Художник легко поднялся по стремянке и указал на близкую к Христу фигуру кутающегося человека.
- С Николая Васильевича писал. От него же и слава о картине пошла.
- Знаю, знаю, - закивал Козьма Терентьевич. Он же мне о вас и рассказал. «Иванов, - говорит, - просиживает по нескольку месяцев в Понтиевских болотах и пустынных местах Италии, перенес в свои этюды все дикие захолустья, находящиеся вокруг Рима, изучил всякий камешек и древесный листок, словом. сделал все, что мог сделать, все изобразил, чему только нашел образец».
Козьма Терентьевич Солдатёнков, известнейший российский финансист и меценат, московский первой гильдии купец, успевший к своим 34 годам наработать уже многомиллионное состояние не стал договаривать, о чем еще ему говорил после одного из традиционных «художественных обедов» знаменитый литератор. Он честно рассказал, в каком нищенском состоянии находится художник.
«Встретитесь с Ивановым, не скупитесь! деньги все вознаградятся. Достоинство картины уже начинает обнаруживаться всем. Весь Рим начинает говорить гласно, судя даже по нынешнему ее виду, в котором далеко еще не выступила вся мысль художника, что подобного явления еще не показывалось от времен Рафаэля и Леонардо-да-Винчи. Будет окончена картина — беднейший двор в Европе заплатит за нее охотно те деньги, какие теперь плотят за вновь находимые картины прежних великих мастеров, и таким картинам не бывает цена меньше ста или двухсот тысяч».
Козьма Терентьевич, хоть и не имел хорошего образования, зато имел хороший вкус и толк в живописи знал. Поэтому, глядя на громадное полотно, работать над которым художник мог только с лестниц и стремянок, он видел, что Гоголь был прав, и картина стоили многих десятков тысяч. Больше хорошей подмосковной усадьбы.
Вторым гостем был представитель другой известной купеческой фамилии. Впрочем, назвать ее именно «купеческой» уже было сложно, ибо четверо из пятерых сыновей крупнейшего московского чаеторговца Петра Кононовича Боткина отказались идти по купеческой линии. Старший его сын, Василий, стал литературным критиком и известным переводчиком. Дмитрий продолжил отцовское дело, но как-то вяло, гораздо больше души он вкладывал в коллекционирование. Еще два брата, Сергей и Михаил стали один — врачом, другой — художником. Наконец, Николай, который и привел Солдатёнкова в римскую мастерскую Александра Иванова, избрал для себя долю литератора и путешественника. В Риме он знал почти всех проживавших там представителей российской богемы, и поэтому с удовольствием взялся познакомить с ними богатого купца, прозванного дома за покровительство работникам культуры и искусства «Русским Медичи».
- Выходит, вы пишете картину уже двадцать лет? - продолжил Солдатёнков, не отрывая взгляда от картины.
- Без малого двадцать. От всех прочих работ ушел. Скрылся в сумрак. Верите ли, боялся, что меня вызовут Исаакий расписывать, да Господь помиловал. Одних эскизов сотни написал.
- И сколько же вы планируете за нее выручить.
Козьма Терентьевич прекрасно осознавал всю нетактичность вопроса, но удержаться от него не мог.
- Ничего, - улыбнулся художник.
- Как так, помилуйте, ничего?
- А вот так.
- Понимаете, - взялся объяснить ситуацию Николай, - Александр Андреевич живет и работает в Риме на счет пансиона, выплачиваемого академическим Обществом поощрения художников. Так что, эта картина как бы уже принадлежит этому обществу. Хотя Василий Андреевич Жуковский и говорил, что император обещает заплатить за картину тридцать тысяч серебром, но, в сущности, могут и не платить ничего, ибо все уже оплачено.
- Ну ладно, а как эскизы, этюды?
- Эскизы, конечно, продать можно, только не сейчас, они мне в работе нужны.
- Я так думаю, что не все нужны.
- А те, что не нужны, подавно не продам. Не нужны — плохие, их продавать — вредить и себе и русскому художеству. Их только в печь.
Тут где-то в дальнем углу мастерской скрипнула дверца и низкий женский голос позвал «синьора артисто» и его компаньонов в столовую. Художника это упоминание о необходимости покинуть мастерскую расстроило. Он нехотя слез со стремянки, тщательно обтер руки фланелевой тряпочкой и обратился к гостям:
- Извольте, господа, откушать, чем Господь за труды наградил. Пища у меня не богатая, зато свежая и здоровая.
Столовой, как таковой, не было. Был просто хорошо сколоченный, покрытый белой скатертью деревянный стол со скамейками. Стол был поставлен в глубине двора под увитым виноградными лозами козырьком. Толстая кухарка, двигаясь неожиданно быстро, выставила на стол огромный кувшин, в котором плескалось янтарно красное молодое вино, глубокую миску с овощами и зеленью, горячий еще пшеничный каравай, соусник и тарелку, на которой дольки очищенного чеснока были прикрыты стручками перца и стрелками зеленого лука.
- Садитесь, господа, - Александр Андреевич сделал приглашающий жест. - Вы уж извините, у меня здесь все по простому.
- Я чаю, вы тут пиццу верно едите, - улыбнулся Солдатёнков.
- Нет, что вы, до этого пока не дошел. Хотя, если пансион не продлят, может и доведется на нее перейти. С другой стороны, поговаривают, что ее наследник престола итальянского очень любит, принц Умберто, так что не такая уж это и крестьянская простолюдинская пища. Но для вас я попросил что-то похитрее приготовить. Пармскую курицы когда-нибудь пробовать изволили?
- Курицу? Нет. Ветчину — пожалуйста, а вот курицу — нет.
- Вот и попробуете. Это я, знаете, лет восемь назад научился. У меня тогда период выдался, денег — нет, силы — нет, кисти из рук валятся, видеть никого не хочу. Верите — в Боге чуть не разуверился. Святые книги читаю — не помогает. Вижу, - нет мне помощи свыше, что не берусь делать, так ни на что мастерства нет. Знаете, я же когда поступил в Академию, все говорили, что мне рисовать помогает отец, профессор. А я все сам писал, но помощь чувствовал. Когда «Иосифа в темнице» рисовал, моей рукой будто водил кто. А тут — помощь исчезла. Какую линию не нарисую, какую краску не возьму, все ни то, и все ни так. Год почти я затворником просидел. Видеть никого не желаю, но кушать ведь что-то надо. Вот тогда так и наловчился, возьму кусок курицы, она тут дешевая, в лист шалфея заверну, а сверху, для вкуса, то-о-о-онкий слой пармской ветчины и все это на огне. Сижу у холста и жую, когда горячим — когда — холодным. Разумеется, это когда не в пост. А как поем, так и настроение улучшается. Это-ж предмет хоть и простой, но уж вкусен до чего. Вы сами попробуете.
Однако, первым делом кухарка поставила на стол глубокие миски с красным супом, в котором гости без труда признали русский свекольник.
- Это я их уже научил, - хитро улыбнулся Иванов. - У них тут, у басурман, кваса нет, так что окрошечку не сделаешь. А летом — жара, так хочется. Вот и вспомнил про свекольник, какой в Москве делают, а как его сделать — не знаю. Экспериментировал с хозяйкой и так, и эдак, никак не получается. Наконец догадался, что надо свеклу сварить, потом протереть и так протертой в отвар опять бросить. Потом, если это все на льду охладить да сахару добавить — чистый квас получается.
Свекольник в жарком римском климате и правда был чудо как хорош, особенно после того, как кухарка бросила в каждую тарелку по доброй ложке густой сметаны. Понравилась гостям и поданная позже ивановская курица по-пармски. Как оказалось, здесь это блюдо называлось «Салтимбокка», что можно было перевести, как «прыгай в рот».
Этот странный русско-итальянский обед окончательно выбил из колеи Солдатёнкова, который, на самом деле шел сюда, в мастерскую известного художника с твердым намерением купить картину, о которой уже говорили не только в Риме, но и в обеих российских столицах. В кармане у него даже был приготовлен аванс — 10 000 скудо, что примерно равнялось 15 000 рублей серебром. Однако, теперь было понятно, что художник картину не продаст. Наметанный глаз купца видел это точно, даже смысла не было переспрашивать. И дело было даже не в том, что картина уже заочно, не будучи еще написанной, принадлежала Академии художеств. Сложно было представить, что этот маленький пожилой человечек, научивший итальянцев готовить холодный свекольный суп на льду, согласится отдать картину, над которой работает уже двадцать лет и, скорее всего, будет работать до конца жизни.
- Но милостивый друг мой, - наконец сказал Козьма Терентьевич, запивая ароматную пармскую курицу не менее ароматным вином, - я же купец, я не могу уйти от вас и ничего не купить, или не продать.
- Извольте, могу вам обещать, что как только работа окончится, самый лучший эскиз ее останется за вами.
- Ну, да это когда закончится, а мне же сейчас надо. Вы уж меня помилуйте, покажите хоть что-то. От других же работ, от старых у вас эскизы остались?
- Да что-то есть... От «Магдалины» очень хороший эскиз остался. Но он не у меня, он на хранении. Я вам записочку напишу, а вы сходите посмотрите. Хорошо?
Положительный ответ был уже предопределен предыдущим вопросом, поэтому прозвучавшее тут же согласие было лишь проформой, после которой художник удалился обратно в мастерскую. Устроившись за бюро, он достал лист бумаги и быстро написал:
«Любезный друг Ф. И.!
Приятель и друг Николая Петровича Боткина, Козьма Терентьевич Солдатёнков, собирает картины русских художников; по сему поводу я предлагаю ему повидать нам принадлежащие вещи, находящиеся в попечении у Моллера. Кажется, что Солдатёнков не только возьмет для себя многое. но даже прибережет остальное у себя в доме, - это было бы лучше всего. что можно себе представить. Но к вам тут усердная просьба: так-как в нашем собрании много и вздору, как обыкновенно то бывает, то вам поручаем отобрать таковые вещи и сжечь; смотрите же — сжечь, потому, что огонь может избавить от порицаний и разборов такие из наших произведений, что недостойны носить наше имя, так, напр., две большие картины Петра Великого, и другие, если найдутся в этом же градусе. Согласитесь сами, что вы только один из художников. которого я могу утрудить».
Запечатав бумагу в конверт он передал его купцу:
- Пошлите завтра слугу к Федору Ивановичу Иордану, граверу, Николай Петрович адрес знает. Пусть он передаст ему это письмо, и Федор Иванович все устроит.
***
Через два дня в мастерскую постучали и, не дожидаясь ответа, в дверь вошел Боткин. Едва поздоровавшись он передал художнику незапечатанный конверт. Неровный почерк говорил о том, что бумага писалась в спешке.
«Дорогой друг, Александр Андреевич!
Вчера ранним утром меня постигла горькая весть. Из Москвы пришло сообщение, что безвременно скончался брат мой, Иван Терентьевич. В следствии этого трагического факта я обязан нынче же покинуть Италию и скорее возвратится домой, дабы отдать ему последний христианский долг и принять на себя не только полное управление семейной фирмой, но и опекунство над малолетним его сыном Василием, коему не исполнилось еще и 4 лет.
Эскиз ваш, о котором вы мне говорили, я повидать не успел, но покупаю его, полагаясь на вашу честность. Кроме того, хочу попросить вас об одном одолжении. Как, вероятно, вам уже сказал Николай Петрович, после покупки у Карла Павловича Брюлова картины «Вирсавия» я твердо решил положить ей начало своей художественной коллекции, с каковой целью был и у вас. Но изменившиеся обстоятельства отныне не позволят мне уделять многое время выездам за границу и выбору картин. А поэтому я прошу вашего согласия стать моим иностранным агентом. Полностью доверяя вашему вкусу я прошу вас отбирать для меня и пересылать в Россию творения художников, скульпторов и фотографов, которые достойны остаться в истории. Надеясь на то, что вы согласитесь на это мое предложение, я позволил себе передать через Николая Петровича денежную сумму для закупки художественных произведений и их транспортировки. Из этой суммы вы можете брать себе в качестве комиссии за труды любой достаточный процент. Надеюсь, что это поможет вам в скорейшем времени закончить свой великий труд и вернуться с ним в Россию.
Всегда ваш, Козьма Солдатёнков.
P.S. И не забудьте про обещанный эскиз»
Заметив, что Александр дочитал письмо, Николай Боткин достал из кармана и положил на бюро бумажный сверток.
- Тут 5000 скудо. Козьма Терентьевич сказал, чтобы вы о деньгах не волновались, как только эта сумма кончится, он еще вышлет.
***
Картину Александр Иванов посчитал законченной лишь спустя неполных семь лет, в мае 1858 года. Доставленная в Санкт-Петербург на средства Великой княгини Елены Павловны, она произвела настоящий фурор в свете. Люди ходили смотреть великое полотно толпами. Однако вскоре по городу прошел слух, что император от картины не в большом восторге, после чего ажиотаж сразу пошел на убыль.
Сам же художник умер от холеры спустя месяц после возвращения в Россию, в начале июля 1858 года. Спустя несколько часов после его смерти из императорского дворца прискакал фельдъегерь с известием, что Император Александр II покупает картину за 15 000 рублей и преподносит ее в дар Румянцевскому музею. Поскольку в обычном зале она не помещалась, для нее был построен специальный павильон.
Как и обещал художник, самый лучший эскиз, в одну треть величины картины, отошел Козьме Солдатёнкову. Это была жемчужина его коллекции, состоявшей из почти 258 картин и 17 скульптур, значительную часть которых купил для него и переслал в Россию Александр Иванов.
В 1901 году по завещанию скончавшегося на 83-м году жизни Солдатенкова его библиотека (8 тысяч томов книг и 15 тысяч экземпляров журналов), а также коллекция русской живописи перешла к Румянцевскому музею и как национальное достояние хранилась в отдельной зале с наименованием «Солдатёнковской». После закрытия Румянцевского музея в 1924 году они перешли в фонды Третьяковской галереи и Русского музея. Часть икон из его собрания была завещана Покровскому собору Рогожского кладбища.
Во исполнение духовного завещания Солдатёнкова были построены ремесленное училище имени К. Т. Солдатёнкова и городская больница для бедных. До 1920 года её называли Солдатёнковская больница. Сейчас мы её называем "Боткинской".
Козьма Терентьевич Солдатёнков был погребён на Рогожском кладбище. В советские годы могила Козьмы Терентьевича Солдатёнкова, а также большая усыпальница купцов-старообрядцев Солдатёнковых были уничтожены и теперь место его погребения известно только примерно.
Валерий ЧУМАКОВ, Москва
Фото: wikipedia.org
© "Союзное государство", №6 2013
Дочитали до конца? Было интересно? Поддержите канал, подпишитесь и поставьте лайк!