Перво-наперво мы решили готовиться к трансатлантическому плаванию. У дядюшки Анвара во дворе были припрятаны сухие доски. Июлька заставила меня сколотить из них подобие плота. Потом мы нашли несколько пластиковых бутылок, пенопласт. Тетушка Марта великодушно разрешила нам взять бельевую верёвку. Отвязывая её от столба, Июлька задумчиво прищурилась, цокнула язычком, подняв указательный палец, и я понял, что в её списке приключений появился ещё один пункт. Но секрет пока остался секретом.
Мы целый день провозились с плотом и ещё полдня следующего. Связывали и перевязывали бутылки и пенопласт, водружали флагшток с привязанным ярко-красным, старым платком тётушки Марты, потом искали подходящей длины шест, выбирали маршрут для плавания и придумывали, как нам дотащить наш плот до берега моря-океана.
Дядюшка разрешил нам взять тачку и даже помог погрузить плавсредство. До берега было всего-ничего, полкилометра по песочной дороге, тут же прозванной Июлькой "Великими песками забвения". Пустыня кончилась ровно в тот момент, когда мы вышли к берегу.
Деревенское озерцо имело неправильную форму, с заводями, островками и даже впадающим неспешным ручейком.
Разувшись, мы с трудом спустили на воду плот. Чуть отогнали от берега и одновременно с противоположных сторон запрыгнули на него. Плот закачался, поочередно погружаясь в воду то одним, то другим краем, но вскоре выровнялся, и мы поплыли. Наш супердлинный шест почти целиком ушёл под воду, когда мы оказались недалеко от первой по маршруту заводи. Тёмно-зелёная вода скользила мимо нас, из сумрачной глубины следом за движением плота поднимались мелкие пузырьки, разбуженные вторжением шеста в царство ила и торфа. Над головой нависали ветви ольхи с чёрными и зелёными шишечками, с дырявыми листьями, проеденными какими-то тёмно-синими, блестящими жучками. У берега торчали из воды склизко-зелёные коряги. Здесь было тихо и сумрачно. И мне захотелось назвать это место бухтой Спокойствия.
Следом по курсу была небольшая песчаная отмель. Шест вынырнул из воды почти на всю длину. Здесь было видно, как на светло-песочном дне метались испуганные серебристые рыбки.
Берег то отдалялся, тревожно шумя камышами, то приближался, приманивая изумрудными покрывалами низкой травы под сенью высоких вётел.
Впереди возвышался косматым зелёным шаром островок с застывшей в причудливом па сухой корягой.
Июлька велела мне причалить здесь. Хватаясь за жёсткие волосы осоки, мы подтянули плот к бережку. В один широкий шаг девчонка оказалась на острове.
- Тебе чего здесь надо? - посмеялся я, сидя на плоту и смотря, как подружка выискивает что-то в коряжистых недрах.
Она снисходительно промолчала, только потрясла в воздухе выуженным откуда-то пёстрым мешочком.
Лишь прыгнув обратно на плот, она соизволила ответить:
- Это мои сокровища, - и припрятала мешочек в рюкзак.
Солнце, что так не щадило нас в песках Забвения, вдруг стыдливо укуталось сливочными облаками, и по воде побежали лёгкие волны.
- Атлантика щедра на шторма, - серьёзно заявила Июлька, разглядывая в подзорную трубу из собственных рук, зависшее над ближним лесом тёмно-синее облако, - право по курсу наблюдаю рождение бури. Спустить паруса!
Но парусов у нас не было, поэтому мы просто отвязали Мартин платок. И вовремя, потому что ветер усилился и даже слегка засвистел на тонком прутике флагштока.
- Переждём шторм в бухте Спокойствия, - крикнул я и ловко начал править к берегу. Туда, где меж двух высоких берегов в озеро неспешно впадал ручей с поэтическим названием Каменный ключ.
Насчёт местной топографии меня уже успешно просветила Июлька.
- Нет, - девочка категорично остановила моё налегание на шест, - я разгоню шторм!
Нисколько не страшась, Июлька встала в полный рост на шатком плоту, воздев руки к небу. А там уже клубился фиолетовый вал, пугал набрякшими седыми веками градовых облаков.
- Заклинаю тебя именем святого Эльма! Пролей свои слезы в Песках Забвения!
К моему удивлению ветер сразу сменил направление и даже вроде бы немного стих. Туча, словно неповоротливая баржа, накренившись всем корпусом, завернула вправо, и за серебристым войлоком раздосадовано проворчал гром. До нас долетела лишь лёгкая водяная пыль, а над песчаной дорогой, над Песками Забвения пролился оглушительный дождь.
Но стоило Июльке опустить руки, как из самого края грозового облака, из этого косматого пёсьего хвоста, вдруг ливануло так, что мы моментально промокли, отяжелели и продрогли. Но сильнее я похолодел и по спине поползла волна мурашек, от того, что наш корабль тоже промок и начал тонуть. Я с отчаянной яростью толкал дно шестом, но плот наш опускался всё быстрее, и мы стояли на нём уже по колено в воде, не чувствуя твёрдой опоры, а лишь что-то зыбкое, ускользающее и увлекающее за собой вниз, в малахитовую глубину. Причаливать, если можно было подобрать название нашему занятию, пришлось в камышах, в коричнево-зелёной тухлой жиже. Но здесь было всех ближе до берега и даже до дядюшки Анвара, что встревоженно ждал нас под деревом. С зонтиками и дождевиками, и с тачкой, которую мы бессовестно бросили на том берегу.